Волшебник изменяет всё

48

Лето, солнце, яркий свет, детские голоса, сами дети в шортах и майках бегающие по площадке. В шортах и майках. И бейсболках. Один худенький ребенок не бегал со всеми, он сидел на скамеечке уткнувшись в телефон. В смартфон, если быть точнее. Пальчиком по экрану водил.

– Машка коза! – крикнула какая-то девчушка в розовой футболочке пролетая мимо.

Веселые дети, аккуратная детская площадка, подстриженные деревья кругом. Провода и фонарные столбы. Дворник в оранжевом жилете.

Василиск перенес нас в мое время!

Я оглянулась на него – он стоял мрачный, он держал за руку грязного оборванного, плохо пахнувшего ребенка – ребенка совсем другой эпохи.

– Какой сейчас год ? – спросила я Василиска.

Голос плохо слушался меня.

– С момента твоего исчезновения прошло пять лет. Мы на другом конце страны, далеко за Уралом.

За Уралом? Да какая разница. Я села на скамейку – и чуть не разрыдалась.

– Шляпу сними.

– Чего? – уставилась я на Василиска.

– Шляпу сними, странно выглядишь.

Моя огромная, как тележное колесо шляпа, действительно совсем не выписывалась в общий колорит. Я вытащила из волос длинную булавку и сняла шляпу. Василиск забрал её у меня , совершенно бессердечно смял и затолкал в мусорный бак. Туда же полетела и его шляпа- котелок, и кожаные перчатки, галстук. Пиджак он просто снял и закинул на плечо, жилетку расстегнул. И снова был прекрасен – небрежный денди, внезапно материализовавшийся среди летнего парка. Печальный денди – в синих глазах Василиска плескалась подавленная грусть, губы кривились в горькой усмешке.

– Сиди здесь. И его держи – он сунул руку грязного ребенка в мою ладонь, – пойду попытаюсь обменять свое золото на деньги.

И он ушел. А я осталась сидеть на скамейке, в глубокой тени раскидистых берез. Было жарко и мне очень скоро захотелось пить.

– Тетя я пить хочу, – писклявым голосом сказал мне ребенок.

Я посмотрела на него – ему на вид было лет пять. Большой уже.

– Тетя пить! – требовательно сказал он.

– Сейчас, подожди...

Мимо прошла женщина с коляской, она окинула нас удивленным взглядом. Ещё бы – я была в длинном, кружевном, чуть ли не свадебном платье, а ребенок был грязный, завернутый в какие-то тряпки.

– Пить!

– У меня есть вода, – сказала женщина, ставя коляску на тормоз, – дать вам?

– Да, пожалуйста.

– Вы где его такого взяли? – спросила женщина, протягивая мне бутылочку с водой.

– Меня тятька бил, – заявил ребенок, – подаа-а-айте!

Я чуть не зажала ему рот рукой – ребенок голосил свое "подайте!" так громко, что несколько лиц с детской площадки обернулись в нашу сторону.

– Полицию вам вызвать? – сочувственно спросила женщина.

– Спасибо, Муж как раз пошел...

Муж. Я назвала Василиска мужем. Как бы он отреагировал если бы услышал такое?

Сердобольная женщина ушла, оставив нас с маленьким попрошайкой сидеть на скамейке – ещё бы от этого дитятки так пахло, что находится рядом с ним было тяжело.

К счастью, просить милостыню ребенок больше не пытался, все его внимание захватила пластиковая бутылка – он сидел и мял ее в руках, вздрагивая каждый раз, как ее стенки начинали хрустеть.

Василиска не было долго. Два, три часа, может, даже четыре. На детской площадке менялись дети, солнце опускалось все ниже и ниже, мимо, дразня мороженым в руках, прошла стайка девушек... И вот появился Василиск.

– Пошли, – сказал он мне, – такси ждет за воротами парка.

Таксист ожидаемо скривился, когда мы засунули в его салон грязного и вонючего ( и, наверное, вшивого) ребенка. Он тоже предложил отвезти нас в полицию.

– Это мой племянник, – отрезал Василиск, – из деревни только что забрали.

– Ого! – впечатлился таксист.

Наверное, я слишком много внимания уделяю квартирам, а надо больше про любовь. Но жилплощадь – это же тоже очень важно. Василиск за те несколько часов, что я просидела в парке умудрился обменять золотые царские монеты на обычные бумажные рубли, снять без паспорта сносную квартирку и даже закупиться продуктами. Квартирка, правда, была именно что "сносной" то есть, там было пусто, пыльно, но достаточно чисто. Ремонта эта квартира, наверное, не видела лет двадцать – выщербленные полы, порыжевшие обои. Сантехника в пятнах ржавчины. Дохлые мухи на подоконнике.

На самом деле это был рай. Я чуть ли не плакала слезами счастья, от этого невероятно родного быта, в этом облаке одуряющей радости мне не хватало только одного – как можно быстрее связаться с родными, объявить им, что я жива, восстановить документы – восстановить всю свою жизнь. Но для этого надо было, сначала, как-то найти телефон. Для этого сначала надо было умыться, поесть и отдохнуть. Надо было отмыть невероятно грязного ребенка – не водить же его такого с собой. А это был отдельный труд. Мы занимались им вдвоем с Василиском. Я распаковывала притихшего ребенка, а Василиск выносил его невероятное тряпье сразу на помойку. Потом мы вместе его мыли. Грязь отмылась далеко не с первого раза. Волосы пришлось просто сбрить, как я и ожидала, на голове у ребенка был натуральный зверинец.

Потом мы покормили малыша и он уснул. Коротконосый, дочерна загорелый, с заскорузлыми, широкими, большими ладонями, он лежал под одеялом, даже во сне мало похожий на обычных детей.

– Спасибо тебе, – сказала я Василиску, – спасибо за все.

Василиск уже переоделся. В джинсах и футболке, он сидел на убогой кухоньке – невероятно притягательный и ужасно далекий, весь в броне своей печали. За все время, что мы занимались ребенком он ни разу не улыбнулся, ни разу не посмотрел мне в глаза.

– Не за что. Любой поступил бы так же на моем месте, – холодно сказал Василиск, – нальешь мне чаю?