Волшебник изменяет всё

49

Василиск пил чай и глядел в чашку. Или на стол. Или в окно. Но не на меня.

– Прости, я тебя, наверное, обидела.

– Когда?

– Ну тогда, в подвале...

Когда Василиск, как заправский террорист, стоял с бомбой наготове, а где-то во дворе нищие били своего ребенка. И я сказала, что ребенка надо спасти – или я разлюблю Василиска.

– Я сказала, что могу тебя разлюбить, – я еле выговорила это слово, язык не слушался меня, – это не так, просто мне тогда было так плохо...

– Я понимаю. Все нормально.

Все действительно было нормально. Средне все было, около ноля, я бы даже сказала. И холодные глаза Василиска и его ледяной тон.

– Тогда что случилось?

Василиск отвел взгляд.

– Слушай, мы же не дети! К чему эти недомолвки? что не так?

– Все не так.

Ну, хотя бы это мы выяснили.

– Что, все? Детали можешь мне поведать?

– Какая ты холодная, – Василиск откинулся на стуле и впился в меня взглядом, – как спокойно говоришь.

– А мне орать надо? Я могу.

– Я в курсе.

– Может, все же расскажешь, что случилось?

– Я думал ты меня любишь.

– Это так! Те слова...

– Дело не в словах. Я думал, ты любишь МЕНЯ.

И снова это "меня" с большой буквы. А кого я люблю, если не его?

– Когда-то я хотел спасти мир, я готов был жизнь на это положить – но я не сумел. Все что я делал было так мелко, убого... Я разочаровался, в себе, в мире, во всем – но вот появилась ты, и я снова жить захотел. Я жить захотел, оттого, что ты появилась, понимаешь? Я думал, что у нас любовь, что наша любовь это и есть то, что спасет мой собственный мир! А ты готова все это порушить ради какой-то суеты!

Я не могла отдышаться – меня просто затопило этим потоком слов. Я протянула руку – я хотела взять ладонь Василиска, но он отдернул ее от меня.

– Суета – это что? – откашлявшись сказала я.

Да, я понимаю, что трагедия и все такое. Что он сейчас меня бросит, потому что со мной что-то не так. Или, может, потому что он слишком хорош для меня? Но, в любом случае, после всего пережитого... Внутри меня все летело в пропасть, но какая-то часть уже собралась в комок, пережидать, пережевывать происходящее. Потому что видали мы и не такое, мы Арса хоронили – а Василиск жив и ничего ему не угрожает.

– Что ты подразумеваешь под суетой?

– Все это, – Василиск обвел рукой квартиру, – думаешь, я не понимаю? Ты ведь остаться здесь хочешь, да? В своем времени, в своем мире. Может, даже, прямо здесь. С этим ребенком, может даже. А я чтобы отправлялся по своим делам дальше. Сам. Один. Может, когда-нибудь встретимся. Так?

И щеки у меня запылали. Потому что Василиск попал в точку. Потому что я готова была на всю жизнь остаться в этой убогой квартире с дырами на обоях и убитой сантехникой, и, даже, с этим чужим, покалеченным ребенком. Лишь бы в своем времени. Я так настрадалась. Я не хотела снова замышлять убийство Вороновой – можно оно пройдет как-нибудь без меня. Можно я поживу нормальной жизнью.

Может, даже без Василиска. Пусть только он пообещает мне, что мы встретимся когда-нибудь, и я буду жить этой надеждой.

Но в его глазах была такая боль.

– А ты как хочешь?

– Ребенка надо отвести в полицию, потом дождаться, когда Воронова будет делать переход, перенестись вслед за ней и убить её. Она пока не переходит, наверное, ограничивается на своих представлениях чудесами техники и информацией из википедии. Но рано или поздно она совершит переход – и мы вслед за ней.

– Ребенка отдадут в детский дом. Я не хочу этого, я хочу его своим родным отвезти.

– Пока ты будешь этим заниматься, Воронова весь мир на лохмотья порвет. Кроме того, ты уверена, что твоим родным нужен беспризорник-попрошайка?

Я совсем не была в этом уверена. Я была не уверена даже, нужен ли мне этот ребенок. Но он вспоминал мать. Когда я мыла его в ванне, он сказал мне – "тетя, ты богатая? мамка где у меня?". И потом, когда он ложился спать, когда уже засыпал, он сказал "мама" и засунул кулачок в рот. И это было так невыносимо – осознавать, что я отняла у него мать и теперь сдам в детский дом. Хотя, все тело этого малыша было в шрамах от побоев, а на спине была вмятина от неправильно сросшихся ребер. Такого ребенка у нас изъяли бы не спрашивая. В детском доме ему явно будет лучше, чем рядом с матерью, которая ничего не сделала, чтобы его защитить.

– О чем ты думаешь сейчас? – требовательно спросил Василиск.

– О многом.

– Детали можешь мне поведать?

– Я люблю тебя. Я никого и никогда не любила так, как тебя.

– Рад слышать, – тон у Василиска был не радостный, – что ещё скажешь?

Но он вздрогнул он подался ко мне всем телом – только нас разделял стол.

И что я сейчас ему скажу. Ах, что я сейчас ему скажу. Мне захотелось глаза закрыть, чтобы не видеть его, после того, как я все ему скажу.

– Я не считаю, что наша любовь что-то там спасет, – жестко сказала я, – это какая-то нездоровая фантазия. Ничего особенного в нашей любви нет. Ты – особенный, – к горлу моему подступили предательские слезы, – а любовь обычная. Я обычная. И я хочу обычную жизнь. Я готова за тобой на край света – я хочу, чтобы ты знал, – но не готова на убийство, прости меня за это. Убивай Воронову без меня.

Василиск встал и ушел.

От меня ушел целый мир.

А я осталась одна в ужасной квартире с уродливым ребенком. Не слова ни говоря, Василиск поднялся, сходил в коридор, вернулся с деньгами в руках – и положил деньги мне на стол.

– Тебе должно на все хватить. Прощай.

И его шаги зазвучали по прихожей. По моему лицу полились слезы. Зачем я это сделала? Опять меня бросили. Только в этот раз я сама виновата.

А входная дверь уже тихо щелкнула. Раздался звук лифта – Василиск уезжал.

Я бросилась к окну, размазывая слезы – чтобы напоследок, на краткий миг увидеть его силуэт под сизыми уличными фонарями.

И увидела что во дворе кто-то есть. Это мог быть кто угодно, но эти широкие плечи, этот угрожающий вид...