Волшебник изменяет всё

51

Но это не была смерть. Я открыла глаза и увидела тусклую одинокую лампочку без плафона, беленый неровный потолок. И тут же мне стало больно – мое плечо, мое многострадальное плечо снова ныло. Я скосила взгляд, и увидела заспанную медсестру, которая держала в руках щипцы, а в щипцах была пуля. Ни слова не говоря, она кинула пулю в щербатый, эмалированный продолговатый лоток.

– Пришли в себя? Сесть можете? Я вас перевяжу.

Василиск – он тоже был здесь, – приподнял меня, медсестра наложила на плечо бинт.

– Все, – она закрепила повязку лейкопластырем.

А потом мы просто ушли.

Мы шли с Василиском по выщербленному асфальту, на горизонте занимался рассвет, утренние птицы пели в кронах деревьев. Василиск был жив. И мы не расстались.

– Куда мы идем?

– Не знаю, – мотнул головой Василиск.

И вправду, не могли мы же вернуться обратно в квартиру, там ведь была я, другая я и ребенок... Или меня там уже не было?

– А как же ребенок? – спросила я Василиска, – с ним точно все в порядке? Он не остался один в квартире?

Василиск как-то странно на меня посмотрел, но ничего не сказал. Он все ещё был мрачен – мрачнее тучи. У него был напряженный взгляд, его глаза как будто даже стали больше, а на лбу и в углах рта залегли морщины. Но после того, как я видела его мертвым это были мелочи.

– С ребенком все в порядке. С ним ты.

– Это точно?

– Да.

Я не стала больше спрашивать, Василиск явно не хотел разговоров. Он вышагивал куда-то и я вовсе не была уверена, что он точно знает, куда идет.

"Ксюша-Ксюша-Ксюша, юбочка из плюша" неслось из маленького магазинчика, который, что удивительно, был открыт в такой ранний час. Две девушки в коротких юбках, смеясь, вышли из его дверей. Девушки направились к автомобилю "шестерка" или может, это была "копейка" я не разбираюсь. И так же смеясь, сели в салон.

Конечно, может, все было нормально, мало ли у кого какие вкусы, в наше время "шестерка" это уже почти раритет. Но этот странный магазинчик и обшарпанный приемный покой, из которого мы только что вышли... Не видевший ремонта лет десять приёмный покой, с усталой женщиной, которая перевязала мне руку и даже полицию не вызвала, хотя у меня было огнестрельное ранение...

Да и куда вообще делась полиция? Ведь Василиск стрелял, и, даже, кого-то из тех бандитов застрелил!

– Какой сейчас год?

– Девяносто пятый. Тысяча девятьсот.

Значит, все таки, мы перенеслись во времени. Видимо, специально переносились недалеко, не в другую эпоху – ведь я была ранена, мне нужна была медицинская помощь.

Но мне все равно понадобилось сесть, чтобы все обдумать. Мы снова перенеслись. Не видать мне моих родных и прежней жизни тоже. Или её проживу та, другая я, но без Василиска? Как такое вообще возможно?

Я не выдержала и стала расспрашивать Василиска – но он не хотел мне отвечать. Он весь ушел в свои мысли. И только когда совсем уже рассвело, и мы набрели на какое-то подобие кафе, выпили чаю из стеклянных стаканов, Василиск заговорил.

– Расскажи мне все про другого меня. Старого. – сказал он.

Это было летнее кафе, то есть, сидели мы прямо под открытым небом. Липкие столы, разномастные стулья, разноцветные зонтики над головой.

– Ты тогда лежал, умирал, кровь текла... А потом появился другой ты, старый и сказал мне что не будешь тебя исцелять...

Я замолкла на несколько секунд, больно уж фраза вышла корявая и абсурдная "ты сказал, что не будешь тебя..."

– Что еще я сказал?

Я не сразу ответила Василиску, я слишком погрузилась в воспоминания. На самом деле, почему старая версия Василиска появляется только в критической ситуации? Тогда, там, на асфальте, зажимая рану на груди Василиска, я вообразила, что он приходит на запах крови. Но едва ли это было так.

– Первый раз я увидела тебя старого, когда умер Арс, – я теперь могла об этом говорить, – ты пришел и велел мне отправиться в будущее и не дать тебе убить Воронову. Второй раз я увидела тебя старого, когда умирал ты сам...

– И я умер.

– Да. Я умоляла тебя старого об исцелении, но он не стал исцелять. Он сказал, что ты помешаешь... У него ведь опять было для меня задание. И он сказал, что ты, если выживешь, не дашь мне его выполнить.

– Он сказал, что надо все остановить в самом начале?

– Да. Что надо не дать тебе получить книгу. И тогда все будет нормально. Ты не получишь книгу, а значит, ты ее не потеряешь, Воронова ее не найдет...

– Мы никогда с тобой не встретимся. Я на всю жизнь останусь инвалидом, – перебил меня Василиск.

– Зато мир не рухнет. Дыр во времени не будет.

– Дыры, которые уже есть, никуда не денутся. Но новых не будет, это правда.

– Разве это не то, что нужно?

– То есть, ты так легко готова отказаться от нас с тобой?

Это, наверное, был серьезный вопрос – но вот какая штука, я сейчас совсем о нем не думала. Пока что я была рядом с Василиском. Он был жив. Главное – он был жив. Я понимала, что он был бы и так жив, просто в другом времени и так далее, но это все разминка для ума. Душе моей нужно было, чтобы он был живой в том виде, в каком я его знала и рядом со мной.

– Я буду всегда любить тебя.

Василиск мрачно рассмеялся.

– Да ну. Спорим через два года разлуки ты благополучно выйдешь замуж. Детей заведешь. Меня забудешь.

Слышать такое было обидно.

– То есть мир спасать ты не собираешься?

– Я спасал. И я устал. Что, разлюбишь меня за то, что я такой нехороший?

– Нет.

– А я не хороший. Я уверен был, что я редкой нравственности человек. Что я лучше многих – может, даже лучше всех. Не поэтому ли небо послало мне книгу? Но я ошибался. Не поэтому. Весь мир перекорежило и только для того, чтобы я увидел себя истинного. Я плохой, я эгоист. Я не хочу быть инвалидом в убогом девятнадцатом веке. Вдвойне убогим инвалидом – потому что это девятнадцатый век. Я не хочу жить в доме своей семьи на правах ручной обезьянки! Я не хочу закончить все так – просто отказавшись от книги. Я не могу – это смерть!