Волшебник изменяет всё

52

Скрипучий, с косым, продавленным полом автобус, ехал среди залитых солнцем лугов. Пахло пылью, за поручнем, прямо передо мной стояли две девчушки с огромным букетом полевых цветов. Их большие глаза восхищенно скользили по моему кружевному платью. Да, на мне все еще было то самое, светлое кружевное платье на шелковом чехле.

Автобус остановился, и мы с Василиском вышли. Где-то в чистом поле, судя по всему. В этом месте не было даже остановки, только небольшая асфальтированная площадка, выдававшаяся вбок от дороги.

– Пошли.

Василиск вытащил из кармана определитель, поводил им туда-сюда, и уверенно стал спускаться с насыпи.

– Пошли. Здесь недалеко.

На поле росла пшеница. Невысокая, еще зеленая. Я сорвала один колос и он уколол мне руку своими остьями.

Вопреки утверждению Василиска, шли мы довольно долго. Поля пшеницы и гречихи кончились, и дорога свернула в какие-то перелески. Буйно заросшие кустарником пространства сменялись полянами с высокой цветущей травой, дорога становилась все более и более запущенной – между ее утоптанными колеями становилось все больше и больше низкой, стелющейся растительности. Но и с этой дороги мы свернули, на совсем уже тропу. Она вилась среди бурелома и бурьяна и привела нас к речке, к перекату, а оттуда – к остаткам какой-то деревушки.

Наверное, когда-то это было большое село, по крайней мере, ряд пустых, заброшенных домов по обоим краям дороги говорил именно об этом. И здесь до сих пор кто-то жил, на пригорке стояло несколько домов, окна которых светились ярким электрическим светом. Оттуда тянулись провода на столбах – тянулись в низину к реке, к одинокому дому. Большому, основательному – но стоящему среди руин, в которые превратились соседние дворы.

Василиск подошел к большим воротам и толкнул калитку. Она отворилась, и мы вошли на небольшой чистый дворик. Выцветшая на солнце ковровая дорожка вела от калитки к высокому крыльцу. На крыльце стоял пожилой человек, старичок-гном, маленького роста человек, сутулый, с растрепанными вьющимися волосами. В очках. Он доверчиво глядел на нас и улыбался.

– Здравствуйте, вы, наверное, гости?

– Да, – сказал Василиск, – гости.

– Можно воды? – я села на лавочку у завалинки, ноги мои гудели после долгой дороги.

– Да, конечно, – старичок заторопился вверх по крыльцу.

Через минуту он вернулся, неся мне стакан ледяной воды – стакан аж покрылся испариной.

– Мне воду раз в день привозит с родника Василий. Я люблю когда с родника. Колодец есть, но там вода горькая, наверное, много сульфата магния, для этой местности характерно... А вы из какого века?

Я знала, что мы с Василиском идем куда-то "в начало" туда, где есть человек, который написал книгу, и с этого все началось. Я сразу поняла, что этот мирный старичок и есть автор книги. Но все равно, услышать посреди обычной сельской пасторали, такой знакомой, такой обычной это " вы из какого века" было неожиданно. Я вздрогнула. Выходит, мы у него тут не первые визитеры из других времен?

– Вы не из этого времени, я же вижу.

Глаза старичка за толстыми стеклами очков глядели на меня с добродушным любопытством.

– Я из двадцать первого, – сказала я, так как Василиск молчал, – а он из девятнадцатого, – я кивнула в сторону Василиска.

– О! – восхитился старичок, – Неужели! Проходите, проходите! Вас как зовут?

– Нина, – представилась я.

– Василиск.

– Василиск... Ну а я Антон Сергеевич. Антон Сергеевич Потапов! – с некоторой гордостью в голосе провозгласил старик.

Он выдал нам тапки, и мы переобулись. Внутри дома было так же чисто, и просторно. Большой, светлый дом явно строился на большую семью – но кроме старичка здесь, похоже, никого не было.

– Чаю сейчас вам сделаю... Конфеты... Где же они...

Старичок хлопотал небольшой кухне, щелкая ручкой электрической плитки, возясь со стаканами. Я разглядывала фотографии за стеклами серванта, пытаясь определить, есть ли на них сам хозяин дома, старичок-гном. Кудрявых и невысоких на фотографиях вроде не было. Василиск сидел, отрешенно глядя в окно.

– Чай! – старичок поставил перед нами чашки на блюдцах, – и как там, в двадцать первом веке? – улыбнулся мне старичок, – Знаю, знаю – тут же замахал он меня, – на Марс не полетели, зато у каждого в семье свой отдельный телефон, – и старичок рассмеялся заливистым смехом.

– Не пишите книгу, – сказал Василиск.

Старичок перестал смеяться. Он глянул на Василиска – и я поразилась, насколько другим стало выражение лица этого пожилого человека. Его глаза больше не казались наивными.

– От чего ж? – спросил он.

И его маленькие ручки, – у старичка были очень маленькие ручки, с тонкими, кривыми пальцами, – смяли скатерть.

– Не надо. От вашей книги много вреда.

– От книг не может быть вреда! – выкрикнул старик, – вред от глупых людей!

– Тогда не давайте книгу глупым людям.

– А я и не собираюсь, молодой человек. Не собираюсь!

– Григорий Владимирович Лосев, – сказал Василиск, – вам знаком?

– Гриша знаком, и что?

– Я его сын.

Я с трудом вспомнила, что Григорием Владимировичем звали гувернера Василиска. Того самого, который исцелил его и подарил ему книгу. Который называл его "сынок". Не просто так называл, значит? Или Василиск просто как-то не удачно выразился? Вроде там, в девятнадцатом веке у него был отец, пожилой хозяин огромного дома, и фамилия у этого отца была Сонцов-Засекин.

– Гриша, подойди, – сказал старичок в воздух.

Просто сказал вслух.

– Что смотрите? Вам с вашими телефончиками такая связь и не снилась, да? – ехидно сказал мне старичок.

– Наверное.

Я не была уверена, действительно ли это связь и Гриша сейчас придет. Или старичок что-то выдумывает. Он так быстро переходил от безмятежной, наивной старческой радости, к истеричной злобе, что я не уверена была, что он на все сто процентов в своем уме.

Но Гриша – Григорий Владимирович пришел. Не сразу, а спустя полчаса, в течении которых старичок молчал, и мы с Василиском молчали, прихлебывая остывший чай.