Волшебные нити

3. Кто людей знает, тот и порядок наводит

А Адриан, так звали шута, гордо шёл по родному граду. Его никто не узнавал. Все только смотрели вслед, дивясь необычной красоте юноши. Когда его кинули в камеру, он не помнил. Очнулся на тонкой подстилке, абсолютно голый.

– Мне бы сейчас мой наряд, – прошептал он, дрожа от холода, и сам испугался. Он не говорил много лет. Его лицо, шея, и один бок пострадали в пожаре. Царевич был обезображен. Со временем его шрамы зарубцевались, стянув мышцы и кожу. Когда шут увидел необычные нити, первое, о чём он подумал, – исцеление. Он так сильно хотел выздороветь, что его желание исполнилось.

Произнеся слова вслух, Адриан призвал наряд. И через секунду, он уже лежал в камере одетый, наслаждаясь теплом. А в голову полезли мысли – не свои.

«Я симбиот. Помогу тебе во всём. Я вторая кожа. Могу стать платьем, могу кафтаном. Могу согреть или остудить».

– А сделать невидимым можешь? – спросил Адриан вслух необычного собеседника, расслышав тяжёлые шаги в коридоре.

«Легче пареной репы, – ответил в голове голос, и тут же Адриан исчез». Сам-то он остался на месте. Только стал невидим для окружающих. Пока стражники с удивлением искали пленника в камере, тот выскользнул и спокойно ушёл. Выйдя в град, он пожелал снова стать видимым. Его необычный наряд стал плащом, и Адриан впервые за много лет с упоением вдыхал чистый воздух королевства. Его королевства. Ведь он – племянник правителя. И тот пожар не был случайным. В нём погибла вся семья. Адриану чудом удалось спастись, но и он пострадал в огне. Царь не стал добивать родственника. Надел на него маску, и оставил при себе, чтобы контролировать. Со временем все и забыли, что шут и наследник королевства – одно и то же лицо. Да, обезображенное, но с монаршей кровью. Так как говорить Адриан не мог, то и получилось то, что получилось.

Воздух пьянил, звал за собой, но прежде чем поддаться порыву, Адриан решил навестить дворец, в котором провёл самые ужасные годы жизни. Немой, униженный, в этих позолоченных залах, под маской шута, он каждый день боролся с собой, сжимая кулаки так, что на ладонях проступала кровь. Всё в нём кричало о мести за смерть отца, матери… и маленькой сестрёнки.

Но он был последним. Последним, кто помнил их настоящими, кто хранил в сердце тепло домашнего очага. Если бы он набросился на дядю с кинжалом – а желание это посещало его каждую ночь в течение всех десяти лет – его ждала бы мгновенная смерть. И память о его семье, их свете и справедливости канула бы в небытие навсегда. Он выбрал другую месть – выжить. Выжить, чтобы однажды восстановить не только трон, но и доброе имя своего рода.
Он дал себе клятву: не просто убить узурпатора, а лишить его всего, что тот так любил – власти, величия, тщеславия. И только потом – жизни. Эта холодная, выстраданная годами ярость была куда страшнее мимолётного порыва.

Да к тому же... он так и не увидел тело сестрёнки при погребении. Слабая надежда нет-нет да грела разбитое предательством сердце. Её образ стоял перед глазами будто вчера: смех, похожий на перезвон колокольчиков, и светлые локоны, разлетающиеся на бегу, когда она резвилась на лугу. Ему сказали, что в огне не осталось даже косточек. Но такого ведь не бывает. А иногда, грудь жгло от того, что он не смог её даже похоронить, отдать последние почести.

Борьба – ежедневная, ежечасная: с самим собой, с придворными, что так и норовили пнуть юродивого, да со всем миром, что так несправедливо обошёлся с его семьёй. Вот если бы... он снова мог стать здоровым, он наслаждался свободой бы каждый день, помогал простым людям, много путешествовал. Он точно не запер бы себя в царских палатах.

И эта возможность, о которой он мог только мечтать, теперь была у него в руках. Вернее, в самой его коже.

Царь тоже мог пожелать что угодно. Только мыслей в его голове было немного. Когда он представил себя обезьяной, то симбиот исполнил его такое необычное желание. Поговорить с разумом животного у него не получилось, и необычный материал смирился, ожидая нового владельца.

Тишину в тронном зале нарушил гул голосов за дверью. Дверь с грохотом распахнулась, и в проёме, озарённый светом факелов, предстал он. Адриан – царевич в простой, но чистой одежде, с гордо поднятой головой. Его лицо, озарённое внутренним светом, было спокойно и сурово.

– Что за шум, а драки нет? – раздался его голос, чистый и уверенный, от которого у придворных перехватило дыхание. Они замерли, не в силах понять, откуда явился прекрасный юноша с лицом правителя.

Взгляд Адриана скользнул по сгрудившейся в страхе свите, по советнику, пытающемуся спрятаться за спины стражников, и, наконец, остановился на жалкой, дрожащей обезьяне, которая пыталась натянуть на себя ковёр.

В груди царевича что-то перевернулось. Годы ненависти, ярости, планов возмездия – и вот он, его враг. Жалкое, напуганное животное, а не тиран на троне.

– Дядюшка? – в его голосе сквозило лишь горькое, щемящее недоумение и… пустота. Вместо ожидавшегося удовлетворения он чувствовал лишь ледяное облегчение. Облегчение от того, что не ему пришлось становиться убийцей. Что Макоша свершила свой суд, не запятнав его душу.

– Кажется, твой новый наряд тебе не к лицу, – произнёс он тихо, почти с жалостью. И тронул рукой свой рукав, мысленно призвав симбиота...
В тот же миг на нём появился сверкающий серебряными узорами камзол, сиявший так же, как некогда та самая ткань. Скипетр и Держава сами появились в его руках. Все охнули, но какой-то подлиза быстро сориентировался и поднёс царевичу корону. Это уже был не просто наряд. Это была власть, которую признали присутствующие, склонив спины.

– Стража! – голос Адриана разрезал воздух. – Отведите это животное в зверинец. Пусть там и остаётся. Кормить, поить, не обижать. Отвечать будешь лично ты, – он коснулся навершием плеча одного из стражников, у которого из-под забрала смотрели добрые глаза. – А всем сановникам собраться в Думе. Пришло время навести порядок в царстве, которое слишком долго было отдано на откуп тщеславию и глупости.