Волшебные нити

8. Не мечом врага бей, а его же страхом

Опьянённый новостями, Адриан шагал в соседний град, где правил боярин Григорий. Радостные мысли смешивались с горькими. Он машинально взмахивал тяжёлой костяной дубинкой, срубая ей головы придорожных сорняков.

Сердце пело: Лада жива! Лавка гончара – это не призрачный след, а настоящая нить, за которую можно ухватиться.

Но разум сурово вторил: боярин Григорий. Адриана терзали сомнения – слишком уж очевидным казалось теперь, что именно Лада, якобы погибшая в пожаре, нашлась заколдованная в его вотчине. Уж больно явное совпадение. Неужели это заговор с дядей-царём? В двадцать пять лет царевич уже не верил в такие случайности. Григорий слишком нагло себя ведёт, будто и нет над ним никакой власти. Он даже не скрывается. Открыто, от своего имени посылает за нечистью, которую сам же и породил.

С каждым шагом по наезженной дороге радость тускнела, уступая место холодной, отточенной, как клинок ярости. Воздух уже не пах свободой, а отдавал дымом чужих очагов и железным привкусом чужой власти.

Адриан надвигался на град как тень, которую забыли похоронить. Он шёл напомнить о себе.

Понятно, что в одиночку не совладать с целым войском. Но там, где не пройдёт волк, пролезет мышь. А там, где не пролезет мышь – проскользнёт невидимая тень.

В град он именно так и проник, потому что денег для входа у него не нашлось. Последнюю монетку он отдал гадалке.

В пыльной одежде, с костяной дубинкой, которую он выдавал за посох, путник растворился в толпе, став ещё одной неприметной тенью на оживлённых улочках.

Его целью стал рынок – настоящее сердце любого града, где сосредотачивались не только товары, но и слухи, жалобы и самые свежие новости.

План был прост и гениален: слушать, впитывать всё, о чём говорят купцы, на что жалуются жёны ремесленников, чего боятся торговцы. Исцелять. Заработать немного еды и расположить к себе людей, но тайно, не привлекая внимания стражи. Обдумать, сложить услышанное воедино и найти слабые места в обороне боярина.

Адриан устроился в углу, у лотка старого торговца глиняными свистульками, закрыв глаза и сделав вид, что дремлет. На самом деле его слух, обострённый симбиотом, улавливал каждое слово:

«...опять боярин налоги поднял, на новую охоту за болотной нечистью...».

«...а слышал, у купца Степана сын с лихорадкой помирает, ни один знахарь не помогает...».

«...стража у него теперь днём и ночью по периметру ходит, с тех пор как купца из столицы принял, боится, вишь, чего-то...»

Вечером, когда толпа поредела, Адриан нашёл того самого купца Степана. Он подошёл к нему, как бы прося милостыню, и прошептал:

– Я могу помочь твоему сыну. Но никто не должен знать. Дай мне поесть и место в сарае на ночь, и я попробую.

Тот лишь устало кивнул ему, ни на что не надеясь.

В сумерках Адриан бродил по задворкам, прислушиваясь к стонам, кашлю, плачу. Возле колодца он увидел дровосека, который, корчась от боли, пытался зачерпнуть воды. Старая, неправильно сросшаяся рана на ноге разошлась, окрашивая обмотки в ржавый цвет.

– Дай взглянуть, дед, – тихо сказал Адриан, опускаясь на корточки рядом.
Старик вздрогнул, испуганно отшатнулся, но боль жгла сильнее страха. Адриан положил ладонь на воспалённую кожу. Тепло и лёгкое покалывание – симбиот работал, заглушая боль, снимая отёк и заставляя плоть затягиваться чуть быстрее. Полного исцеления не было – не хватало сил, – но достаточно, чтобы старик смог дойти до дома и проспать ночь не в кошмаре.

– Кто ты? – просипел старик, с изумлением шевеля пальцами ноги.

– Просто голодный путник. Угостишь хлебом?

Тот молча кивнул и пошлёпал к дому. Адриан перехватил у него ведро с водой и зашёл следом в покосившуюся избу.

На стол был поставлен чугунок с репой и две краюхи хлеба. Когда царевич насытился, отложил ложку.

– Спасибо, – Адриан поклонился хозяину и растворился в темноте, оставив старика с почти забытым чувством облегчения.

Дальше его путь лежал мимо убогой лачуги, откуда доносился слабый плач. Сквозь щель в ставне он увидел молодую женщину, безуспешно пытающуюся укачать младенца. По лицу её текли слёзы бессилия. Дитя мучили колики, и никакие травы не помогали.

Адриан постучал в дверь. Женщина открыла, заслоняя собой ребёнка, в глазах – плескался страх.

– Я не причиню зла, – сказал Адриан, не переступая порог. – Дай мне коснуться его ручки. Хоть на миг унять боль.

Он не стал входить, не стал объяснять. Просто протянул руку, и его палец едва коснулся крохотной, сжатой в кулачок ладошки. Малыш вздохнул, всхлипнул и затих, его тельце, наконец, расслабилось в глубоком, исцеляющем сне. Женщина смотрела на него, не в силах вымолвить слова, а когда опомнилась, на пороге уже никого не было.

Много ещё кому помог в тот вечер Адриан, и нигде, кроме сурового дровосека не попросил награды. А ночью, пока град спал, он пробрался в дом купца. Не касаясь ребёнка руками, он лишь провёл над ним ладонью, позволив симбиоту почувствовать болезнь и направить на мальчика слабый поток целительской силы, благодати Макоши. К утру лихорадка отступила.

На рассвете купец, со слезами на глазах, принёс ему хлеб, сыр и кувшин молока.

– Кто ты, добрый человек?

– Зовут меня Адриан, и я просто путник. Благодарствую за еду. Дозволь и ты спросить, купец, а за что народ так боярина ненавидит?

Он уже знал ответ, но желал обрести свидетельство.

Пока Адриан ел, слушая гневный шёпот купца о непосильных налогах и жестокой страже, в его голове складывался план.

Нет, не убийства. Разоблачения.

Он найдёт казённые книги, доказывающие воровство, или подстроит “несчастный случай”, который выставит боярина на посмешище перед всем градом. Он найдёт его слабость – будь то страх перед колдуньями или жадность.

К полудню, с полным желудком и чётким планом в голове, Адриан покинул гостеприимный сарай. Он шёл как лекарь, что нашёл опухоль и знал, как её иссечь.