Волшебные нити

9. Кукла заговорила и боярина разоблачила

– Говори теперь его устами, – приказал Адриан уже самой кукле, вкладывая в её тряпичное тело весь тот ядовитый сор, что подслушал на рынке: циничные фразы о налогах, о болотной нечисти, признания в воровстве.

Работа была закончена, в его руках лежала не кукла, а узел, сплетённый из воли, памяти и мести. Оружие, которое должно заговорить голосом самой совести его врага.

Вечером, когда солнце утонуло в багровом мареве за крышами, а по улицам поползли тени, Адриан привёл свой план в действие. Первым делом – посетил самого общительного и вечно пьяного стражника, которого он выследил заранее. Тот, как обычно, коротал вечер у кабака, жалуясь на тяжкую долю и скудное жалование.

– Слышал, боярин сегодня зол как бешеная собака, – негромко, будто между делом, бросил Адриан, прислонившись к стене рядом. – Всю ночь не спал, по кабинету метался, сам с собой разговаривал. Словно каялся в чём-то вслух… Про казну всё твердил и про болото.

Стражник мутно взглянул на него, но "слух" уловил. Спустя час об этом уже шептались у колодца. Ещё через два – рассказывали с оглядкой в тёмных переулках. Семя посеяно. Адриан наблюдал, как цепкая сплетня уходила в народ. Этот шёпот должен размягчить почву, чтобы утренний удар стал сокрушительным.

Но Адриану не хватало главного. Глухой ночью, став невидимым, он проскользнул в покои боярина легче, чем ночной ветерок. Григорий спал, его тяжёлое тело раскинулось на кровати, лицо обвисло в безвольной дремоте.

Адриан замер у изголовья. Он не собирался причинять вред. Ему нужно было лишь одно – волосы. Острый как бритва, край симбиота бесшумно срезал несколько седеющих прядей. Боярин всхлипнул во сне и повернулся на другой бок.

Этого оказалось достаточно.

На следующее утро град проснулся от странного гула. Он шёл от центральной площади, где у помоста собралась толпа. Посреди неё, привязанная к старинному столбу для объявлений, болталась кукла-берегиня. И из её тряпичного рта раздавался тот самый записанный голос, тихий, но чёткий, словно шепоток за спиной:

«…а золото из казны спрятать в подполе амбара… пущай эти быдло на болото жалуется… их кикимора всё равно задушит… я ведь умнее всех… я всё смогу…».

Народ замер в оцепенении, слушая циничный монолог своего боярина. Это была не сплетня. Это была сама правда, изливающаяся из бездушного мочала. Жуткое, сверхъестественное зрелище парализовало волю.

Вихрем, срываясь с ног, примчалась стража. Но как только один из них протянул руку, чтобы сорвать куклу, голос вдруг изменился, зашипел, обращаясь прямо к нему: «Семён, а золотой с пряжки мундира, украденный у казны, уже проел?».
Стражник остолбенел, рука его задрожала и замерла в сантиметре от мочала.

А когда рука отдёрнулась – кукла вновь заговорила голосом боярина. Суеверный ужас сковал его.

– Чего ты её слушаешь? Дай-ка я. – И второй стражник потянул ладонь.

– А ты, Ванька, помнишь, как три года назад коня боярского загонял? А золотой на овёс отчитал? – из горла куклы послышался злой смех.

Стражник не успел отреагировать, как на площадь вышел Адриан.

– Что, правда глаза колет? А спите нормально?

Люди увидели юношу с ясным взором и властной осанкой. Его рука лежала на рукояти костяной дубинки.

– Други! – его голос, окрепший за дни скитаний, разрезал гул толпы. – Вы слышите голос совести? Он говорит с вами устами этой куклы! Но разве боярин Григорий когда-либо слушал её? Он знает только звон злата!

Адриан повернулся к дому боярина, откуда уже выбегал сам Григорий, багровый от ярости.

– Врёшь, колдун! Это ты наслал порчу! Схватить его! – завопил боярин, но стражники замешкались, оглядываясь на всё ещё шепчущую куклу.

– Нет, Григорий, это не колдовство, – холодно парировал Адриан. – Это твои собственные слова, услышанные всеми с помощью силы Макоши. Ты запустил руку в царскую казну? Ждёт тебя за это незавидная доля.

Он сделал шаг вперёд, и толпа инстинктивно расступилась, давая ему дорогу.

– Ты посылал убийц на болота, – продолжал он открывать правду, – чтобы скрыть следы своих деяний десять лет назад! Заставил людей бояться вымышленного монстра. Главное, чтобы они тебя защитником считали? Лада жива, Григорий. И она всё помнит.

Имя, произнесённое вслух, подействовало на боярина как удар хлыста. Он отшатнулся, его уверенность дала трещину.

– Я… я не знаю, о чём ты! – пробормотал он, но в его глазах читался животный страх.

– Знаешь. И все пусть знают! Боярин заколдовал девицу после того, как она отказалась с ним заручиться[1]. Да! Ваше болотное чудовище – всего лишь молодая девица, не уступившая свою честь.

По толпе пронёсся гул возмущения и ужаса. Женщины ахнули, мужчины схватились за дубины. Адриан обвёл взглядом толпу, и его взор упал на седого, но крепкого мужчину в одежде кузнеца, который стоял в первых рядах, сжав кулаки. Это был Игнат – тот, кого в граде уважали за честность и упрямый характер. Человек, который открыто роптал на поборы.

– Чтобы такое не повторилось, град нуждается в крепком хозяине, – громко произнёс Адриан, обращаясь ко всем. – В человеке, который будет печься о нём, а не о своём кармане. Я вижу здесь такого. Игнат! Град нуждается в твоей силе и чести. До решения столицы прими полномочия старосты. Наведи порядок. А с этим… – он кивнул на Григория, – стражники разберутся. Под охраной. Чтобы он дождался суда Регентского Совета.

Он не приказывал. Он предлагал. И народ, ещё минуту назад парализованный страхом, вдруг ожил. Кто-то первый крикнул: «Игнат!», другой подхватил: «Долой вора!». Волна народного гнева, наконец, нашла выход.

– Да кто ты такой? – злобно проскрежетал зубами Григорий.

– Я – простой путник, который увидел бесчинства.

– Какой там путник?! – крикнул кто-то из толпы. – Он дитя моё успокоил, когда тот заикаться от испуга начал!

– И моего сына от лихорадки спас! Он святой, Адриан, – подхватил купец.