Волшебные нити

16. Не силой царской, а душой лекаря

– Что с тобой? – тихо спросила Лада.

– Не могу понять, в чём моя ошибка. Как этот Евлампий у власти очутился?

– Так ты намерен вернуть трон? – вступил в разговор Аким.

– Не в моей это воле – Русь на произвол судьбы кидать. Пока смерд в поле спину гнёт, а горожанин у лавки последний грош считает – знать бражничает да чужими судьбами играет. Колдовством крадут чужих невест.

Аким покивал согласно.

Заимка встретила их крепким прибранным уголком, спрятанным от любых глаз. Невысокий тын, плотно сбитые стены из тёмных, поросших мхом брёвен, крыша, укрытая щепой. Осталось только вдохнуть в это место жизнь.

Лада, едва ступив на двор, провела ладонью по косяку низкой двери, и усталое, замолчавшее строение будто вздохнуло полной грудью. Заскрипели ставни, распахнувшись навстречу солнцу, а с порога дружно шмыгнули в траву ящерицы, греться на уцелевших пятнах света.

– Ничего не разорили, – с облегчением выдохнул отец, окидывая взглядом опрятный двор. – Значит, и правда не нашли.

Арина уже деловито совала Анне ведро:

– Беги, милая, ключ тут недалеко, слышишь, журчит? Воду натаскай, чай попьём, а потом и баньку истопим. С дороги-то – первым делом.

Адриан же, скинув с телеги узлы, не пошёл внутрь. Он прислонился к косяку и смотрел вглубь леса – туда, где за деревьями осталась столица, которую он не смог уберечь.

Выпустив кур из мешка, деловито рассыпавшихся по двору, Лада подошла к Адриану.

– Не печалься, вернём мы тебе трон, – она робко погладила его по плечу.

– Я не о нём тревожусь. Мне просто непонятно, как всё наладить? Я ведь хочу, как лучше.

– Я знаю. Но когда ты кручинишься, то и я вместе с тобой, а со мной – лес, – Лада кивнула на сосны, чьи макушки тревожно качались под порывами ветра.

– Прости. Постараюсь держать себя в руках, – Адриан сжал её ладонь в своей. – Не для того мы спасались, чтобы принести сюда ту же бурю.

Лада улыбнулась, и в этот миг он заметил перемены: кожа её посветлела, лицо очистилось от мха, а губы обрели нежный розовый цвет.

Как же она прекрасна, – с внезапным волнением подумал он.

Вокруг будто потеплело и посветлело. Даже ветер, только что тревоживший верхушки сосен, стих, уступая место щебету птиц.

И Адриан принялся помогать обустраиваться на новом месте. Симбиот пока не отзывался, но он его уже чувствовал. Скоро наступит тот момент, когда глаза Лады засверкают от радости, когда он исцелит её мать.

Он взял тяжёлый сундук с телеги, и странное ощущение тепла разлилось по руке. Казалось, сам воздух вокруг наполнялся тихим, едва уловимым гудением – будто просыпалась дремавшая в нём сила.

Он не умел почти ничего, но брался за любую работу. Где-то Аким подскажет, где-то сам догадается. А всё она – Лада. С каждым её движением, с каждой улыбкой, озарявшей её лицо, в его груди распрямлялась какая-то неведомая прежде упругость. Тяжесть неудач и сомнений будто таяла под её взглядом, сменяясь ясной, почти осязаемой уверенностью. В её присутствии он чувствовал не просто возвращение сил, а рождение новой, несокрушимой их твердыни, способной и горы свернуть, и целое царство отвоевать. И ради того, чтобы видеть её такой – светящейся, живой, свободной, – он был готов на всё.

Он чувствовал, как её радость становится его силой, её спокойствие – его щитом, а её надежда – его оружием. И в этот миг он понял, что именно так и должно быть – не он защищает её, а они друг друга, и в этом единстве – залог их победы.

Неделя пролетела в неустанных хлопотах. Быт на заимке постепенно налаживался: Белянка исправно давала молоко, куры каждый день одаривали их свежими яйцами, а окрестный лес щедро снабжал дичью.

В груди Адриана уже третий день не умолкал настойчивый гул – симбиот, пробудившись окончательно, донимал его нетерпеливыми разговорами и толчками. Тот ждал своего часа.

И вот он настал. Когда все, кроме Марии, разошлись по делам, а в избе остались лишь они двое, Адриан набрался решимости. Он медленно приблизился к матери Лады, сидевшей неподвижно у печи. Её взгляд был устремлён в пустоту, но лицо повернулось к нему с чутким вниманием, улавливая его шаги.

– Я хочу попробовать излечить, доверишься? – он аккуратно приподнял тонкую руку Марии.

– Я так мечтаю увидеть свою дочь, если б ты только знал. Конечно, знать, что она рядом и с ней всё в порядке – уже чудо, но когда я увижу её, то мне кажется сердце остановится от восторга.

– Не нужно так волноваться, – тихо попросил Адриан, чувствуя, как симбиот наполняет его ладони тёплым потоком силы. – Просто дыши. И подумай о самом светлом воспоминании о ней.

Мария сжала его руку, и её пальцы внезапно обрели силу.

– Она в пять лет умудрилась испечь хлеб... Получилась глина, конечно. Но как сияла! Я тогда пальцами чёрствую корочку трогала и... видела. Видела каждую её веснушку, каждую ресничку...

В этот миг серебристый свет полился из рук Адриана, окутывая её лицо нежным сиянием. Где-то глубоко внутри него симбиот пел – древнюю, забытую песню возрождения.

Свет медленно струился вглубь, достигая её грудной клетки. Внутри всё было испещрено чёрными, неестественными пятнами – будто чернила пролились на чистый пергамент жизни. Симбиот, ещё недавно певший, теперь напрягся, и его песня сменилась сосредоточенным гулом. Адриан чувствовал, как силы покидают его – каждая капля света, растворяющая тьму, стоила ему невероятных усилий.

Когда последнее тёмное пятно исчезло, симбиот замолк, истощённый. Адриан едва держался на ногах, его тело прошибала дрожь. Но перед ним сидела уже другая женщина – румянец заиграл на щеках, а в ясных, голубых глазах, впервые за долгие годы, отразился солнечный свет, пробивавшийся в оконце.

– Чем я могу тебя отблагодарить? – кинулась она ему в ноги.

– Буду доволен, если поесть дашь.

– О, прости, от радости совсем разума лишилась. Я сейчас. – Мария вспыхнула, будто девчонка, укорявшая себя за глупость.