Волшебные нити

19. Вести нянькины про дела боярские

– А ещё, родимые, слухи ходят, – Агафья понизила голос до таинственного шёпота, – будто бы принцесса заморская пожаловала, из каких-то далёких земель. Красавица, говорят, писаная – коса до пят, очи ясные. И будто бы договор у неё с покойным государем, вашим дядюшкой, был. О женитьбе, что ли... Мол, выйдет замуж за наследника престола. А коли такого не окажется – так за того, кто трон займёт. Уговор, дескать, дороже денег. Вот и явилась требовать своё.

В горнице повисла гробовая тишина. Все взгляды непроизвольно устремились на Адриана, а потом на Ладу.

Лада стояла бледная, как полотно. В её глазах плескалась буря – это была глубокая растерянность и боль. Она только обрела его, только позволила себе надеяться на счастье, а теперь... какая-то иноземная принцесса с договором? Её сердце сжалось от колющей ревности, но ещё сильнее придавило чувство безысходности. Она – дочь болот, а та – принцесса с законными правами. Конечно, он выберет ту, что ему ровня.

– Это происки заморского короля? – первым нарушил молчание Аким. – Странно всё это. Как только с властью получилась неразбериха, так она тут как тут.

– А может, это умысел Лукария? – предположила Арина.

– А разве не сказывал я вам, что царь превратился в обезьяну? Я отправил его в царский зверинец, да назначил Совет Регентский во главе с честным боярином. Лишь тогда ушёл к народу, чтобы узнать о его нуждах.

– А это что за зверь?

– Регентский Совет-то? Сие слово мне дух-помощник подсказал. Заморское. Значит, что править им временно, доколе государь в отлучке пребывает. Бывает же так, когда правитель малолетен, тяжко болен или в походе дальнем находится, и сам править не может.

– И не забоялся ты власть другим людям передать? – поразился Аким.

– Нет. За мной ведь сила Макоши, что духа-помощника прислала.

– Ладно, с Советом ясно. Но тогда, выходит, он не справился, раз Евлампий у власти? Странно всё это... И невеста эта подозрительно вовремя появилась. Или Лукарий исцелился и решил тебе козни устроить: подсунуть жену заморскую.

– Дядя сам за ней ухлёстывал. Сватался даже. Да только стар он для неё оказался. Так ему и сказала, – добавил Адриан с горькой усмешкой.

– А ты молод, пригож, да корона сама в руки просится, – мрачно заключил Аким. – Вот она и приехала, только как узнала? Кумекаю, есть в палатах предатель, что донёс. Ей не нужен ты, ей трон надобен. А самый верный путь завладеть им – стать законной царицей, обвенчавшись с избранником короны.

В горнице вновь воцарилось молчание. Все смотрели на Ладу, ожидая новой вспышки боли.

Но вместо этого она вдруг выпрямилась. Вся её надломленная гордость собралась в один тихий, ясный и бесконечно печальный голос.

– И она будет права, – сказала Лада, глядя прямо на Адриана. В её глазах светилось лишь холодное принятие. – Она – принцесса. Из королевского рода. Она… достойна. Достойна стоять рядом с царём под венцом. Её кровь – не болотная вода. Её примет люд. Она принесёт тебе союз, а не войну с чужими государствами.

Она сделала шаг вперёд, и её голос зазвучал твёрже, наполняясь той древней силой, что шептала корнями вековых деревьев.

– А я… буду просто рядом. Твоей тенью, щитом. Землёй под ногами твоих врагов и туманом, что скроет тебя от стрел. Ты взял меня с собой в этот мир людей – я останусь в нём. Как страж. Как сила, что будет твоей, даже когда все другие отвернутся. Пусть она станет твоей царственной супругой. Она достойна.

Адриан молча сжал кулаки. Мысли путались. Он смотрел на Ладу, видел её боль, и ему хотелось кричать от ярости.

То, как она это сказала: с великой, горькой самоотверженностью, перевернуло в сердцах присутствующих всё с ног на голову. И сквозила в этих словах такая бездонная любовь и такая острая боль, что это прозвучало страшнее любой истерики. Она сама отдавала его, отрекалась от своих прав, лишь бы остаться с ним – даже в самом унизительном виде.

Теперь вся ярость Адриана была направлена не на невидимых врагов, а на эту страшную покорность в её глазах.

– Никогда, – прошипел он, – я не приму эту жертву. Никогда цари не меняли своего слова. Я – твой, а ты – моя. Запомни это. Аль не боярская ты дочь? Он наклонился и поцеловал её в розовые губы. Крепко, смело, при всех.

– Ах ты, охальник, поцелуйник! Бесстыжие твои глаза! – заругалась нянюшка и огрела царевича по спине клюкой, но сама при этом не могла сдержать довольно улыбки.

Вперёд вышел Аким.

– Женишься, царевич? – он долго прищурившись смотрел на Адриана.

– Хоть сейчас, да боюсь повяжут нас сразу, – ответил тот, счастливо улыбаясь. Лада же от стыда глаз не могла от пола оторвать.

– Тогда завтра примешь от нас родительское благословение по старым традициям.

– Сочту за честь, – склонил перед ними головы Адриан.

– Да что ж мы это всё у порога топчемся? Проходите. Не гневайтесь, отужинать у нас нечем, да и убрать опочивальни тоже не смогу. Спина уж не та, – пожаловалась Агафья.

– Да мы сами. Колодец-то хоть цел?

– А что ему будет? Батюшка ваш на совесть строил, – сказал, вернувшийся с улицы Мирон. – Сейчас воды натаскаю, обмоетесь с дороги. А я подводу разберу.

Потом они доели мясо, припасённое с собой, да и разошлись по покоям.

Лишь поздней ночью в доме воцарилась тишина. Поспешно посбивав пыль с лавок да кроватей, постелили припасённое Агафьей грубое, но чистое бельё. Воздух, напоённый ароматом старого дерева, пыли и сухих трав, показался всем густым и сладким. Именно так и пахнет в отчем доме.

Окна распахнули настежь, впуская прохладу ночи и далёкий шум спящего города: лай сторожевых псов, скрип телеги где-то вдали, приглушённый гул голосов с последнего кабака. В комнату вплывал серебряный свет луны, ложась призрачными узорами на потёртые половицы.

Все разошлись по углам, наскоро устроившись: Аким и Мария – в своей бывшей опочивальне, где всё напоминало о прошлой жизни. Арина – в маленькой горнице рядом, притушив свечу первой, ведь завтра её ждала большая работа. Адриан и Лада – в смежных комнатах, разделённых лишь тонкой перегородкой. Они не говорили ни слова, но слышали каждый шорох, каждый вздох друг друга. Напряжение дня и новая угроза витали между ними незримой стеной.