Волшебные нити

20. Коли Макошь узел вяжет — лик кикиморы отвяжет

Вскоре особняк наполнился непривычным гулом. Скрипели коромысла у колодца, звякали вёдра, взметались тучи пыли из распахнутых окон и дверей. Мыли полы, выбивали ковры во дворе, драили медную посуду до блеска.

И семья не отсиживалась в стороне. Все, от мала до велика, засучили рукава: Аким и Мирон чинили ставни и дверные петли. Адриан, скрываясь от лишних глаз на втором этаже, выносил мусор и старую мебель. Мария и Агафья разбирали сундуки с уцелевшим тряпьём, отбирая, что постирать, а что выбросить. Анна с весёлым азартом таскала воду и мыла окна.

Арина была всюду – она задавала темп, указывала, подбадривала и следила, чтобы среди уборщиц не затесались лишние уши.

И над всем этим круговоротом парила Лада. Она не столько делала, сколько направляла. Достаточно было её лёгкого касания или тихого шёпота, чтобы: заскрипевшая дверь внезапно легко и бесшумно открывалась; тяжёлый сундук сдвигался с места будто сам собой; упряжное пятно на полу вдруг поддавалось тряпке; а уставшая работница неожиданно чувствовала прилив сил.

К полудню от былого запустения не осталось и следа. Дом сиял чистотой, пах свежевымытым деревом и мятой, разложенной по углам от мышей. Он снова дышал, жил и был готов принять хозяев.

Расплатившись с работницами и проводив их, Арина с удовлетворением окинула взглядом результат.

– Ну вот, – выдохнула она, – теперь мы не беглецы в развалинах. Теперь мы бояре Огарковы, что вернулись в свой городской дом. И это – только начало.

Когда и с наскоро приготовленным обедом было кончено, Аким поднялся из-за стола.

– Ну, что ж, теперь надо наведаться в рощу. На капище к древнему лесу мы не пойдём, а вот вековой дуб, что в липовой роще уважим.

Собирались быстро, ибо все понимали, что дело хорошее и нужное. На нужной поляне никого не оказалось

Мария встала так, чтобы дуб оказался на востоке. Высыпала горсть зерна в землю. Приношение.

Аким поднял руки к небу, заговорил:

– Род-небесный, праотец! Мать-Сыра Земля! Услышьте глас наш. Предки, духи рода нашего, придите и благословите чадо наше на путь новый, на жизнь в совете и любви! Мати-Макошь, пряха судеб, дай им нить крепкую да долгую!

Затем Мария взяла чашу с мёдом и поднесла молодым.

– Как мёд этот сладок да приятен, так и жизнь ваша да будет сладка да радостна. Испейте из чаши единой.

Адриан и Лада отпили по очереди. Затем Аким поднёс им каравай.

– Как хлеб этот сытен да крепок, так и союз ваш да будет крепок да сытен. Отломите по краюшке.

Так и сделали. Потом Мария взяла тонкую льняную нить и обвязала её вокруг соединённых кистей Адриана и Лады.

– Как нить эта вьётся, да не рвётся, так и судьбы ваши отныне сплетаются в одну. Макошь вас свела, Макошь и благословляет. Не мне вас венчать, а самой богине судьбу вашу вить. Живите в ладу, да по совести, чтя предков и законы природные. Благословляю.

Аким положил свои руки на соединённые руки молодых поверх нити.

– Благословляю вас не только я, а весь род наш. Дом ваш да будет полной чашей, очаг ваш да не гаснет, род ваш да продолжится в детях и внуках крепких. На счастье! На здоровье! На долгую жизнь!

– На счастье! На здоровье! – хмель и зерно посыпалось сверху, на головы молодых.

И вдруг, нить, что соединяла руки молодых, вспыхнула и окрасилась в серебристый цвет.

– Сама Макошь одобрила этот союз. Пусть будут благословенны и их дети, – зашептала прослезившаяся Агафья. Да и Мирон недалеко от неё ушёл. Хоть и украдкой, но стирал скупую слезинку.

Адриан потянулся к губам Лады, и как только они соприкоснулись, всё вокруг застыло.

Он не видел, что к ним на полянку шагнула богиня.

– Я рада за вас, – прозвучал голос, мягкий, как шелест листьев.

Все замерли, не в силах пошевелиться. Воздух затрепетал, и из солнечного света, пробивавшегося сквозь листву дуба, сплёлся силуэт женщины. Не то юной, не то древней. Длинные волосы цвета спелой пшеницы были заплетены в косу, такую длинную, что она терялась в траве. В её руках мерцало веретено, а вместо нити с него струилось сияние, в котором, казалось, можно было разглядеть тысячи переплетённых судеб.

Это была Макошь.

Она подошла к Адриану и Ладе, которые стояли, всё ещё связанные серебристой нитью, их объятия застыли в поцелуе. Богиня с нежностью провела рукой по их головам.

– Мой дар дан не просто так, воин, – её взгляд был обращён к Адриану, хотя он её не видел и не слышал, застыв во времени. – Он дан, чтобы хранить. Хранить ту, что станет твоей судьбой. Ты принял мою нить и не разорвал её, а укрепил своей волей. И ты, дитя болот, – теперь её взгляд скользнул по лицу Лады, – приняла свою долю не как ярмо, а как дар. Вы сплели свои жизни воедино по своей воле. И я скрепляю этот узел.

Она дунула на серебристую нить на их руках. Та вспыхнула ещё ярче и на мгновение стала казаться сделанной из чистого лунного света, а затем свечение ушло внутрь, оставив на коже едва заметный, словно выбитый на коже рисунок, сияющий узор.

– Моё благословение будет с вами. В радости и в горе. В свете и во тьме. Пока нить не оборвётся. Дарую вам силу необыкновенную, чтобы правили вы мудро и долго.

Макошь отступила на шаг, и время снова обрело свою власть.

Адриан и Лада разомкнули объятия, словно вынырнув из глубоких вод. Они ничего не видели и не помнили, кроме внезапного ощущения безмерной силы, тепла и уверенности, что разлилось по их жилам.

По телу Лады пробежала лёгкая дрожь, и с её плеч и спины посыпалась на землю сухая, зелёная шелуха, словно с ящерицы, сбросившей кожу. Но на том не остановилось: обличье болотное стало таять да стекать на землю тёмными, блестящими струйками, что тут же в воздухе истончались. Через мгновение перед изумлёнными взорами предстала не кикимора, а девица с лицом невиданной красоты, от которой невозможно было отвести глаз. Лишь зелёные волосы, сплетённые в сложные косы, напоминали о её прошлом облике.