Волшебные нити

21. Где любовь пришла – там и уродство спало

Адриан шёл рядом, и его взгляд не мог оторваться от неё. Он видел линию щеки, ресницы, бросающие тень, тонкую шею. Его сердце колотилось не только от пережитого чуда, но и от этого внезапного, ослепительного преображения. Он, знавший её дикой, странной, пугающей – видел теперь хрупкость и чистоту. И это повергало его в смятение сильнее любой битвы.

Он хотел взять её руку, но его собственные пальцы вдруг показались ему неуклюжими, грубыми. Воспоминания о том, кем он был – уродливым шутом, отверженным, на которого смотрели с брезгливостью или смехом – накрыли его волной старого, знакомого стыда.

Она такая... а я...

Мысль замерла, не находя выхода. Он не знал женщин. Никогда. Его уродство и положение были надёжной бронёй от любой ласки. А теперь эта броня была сломана, обнажив робкого, неискушённого юношу, который боится сделать неверный шаг, коснуться и осквернить что-то прекрасное.

Лада почувствовала его замешательство. Она повернула к нему лицо, и в её глазах, теперь ясных и глубоких, как лесное озеро, не было ни страха, ни насмешки. Только понимание.

Её пальцы робко коснулись его ладони. Его пальцы сжались вокруг её, и этот простой жест был страшнее и важнее любой битвы. В нём было доверие. Принятие. И начало чего-то нового, чего они вместе боялись и жаждали.

Они вошли во двор, где уже пахло хлебом и дымком. Расторопная Агафья успела затопить печь и поставить котелок. Все вместе, они принялись накрывать на стол. На грубый холст выставлялись кусок сала, хлеб, солёные грибы, творог.

Все уселись, и на мгновение воцарилась блаженная тишина, прерываемая лишь скрипом лавок да стуком глиняных мисок. Они ели молча, наслаждаясь простой едой и теплом очага после долгих скитаний. Напряжение постепенно спадало, уступая место чувству невероятного облегчения и... хрупкого счастья.

Первой не выдержала Анна.

– Ну и денёк! – выдохнула она, отодвигая пустую миску. – Сначала десятилетнюю грязь отскребали, потом благословение получали. Что дальше: приступом палаты возьмём? – в её голосе звучала ирония, но глаза горели азартом.

Все заулыбались, но взгляды невольно обратились к Акиму и Адриану. Праздник подходил к концу, пора было думать о деле.

Аким откашлялся, его лицо стало суровым и сосредоточенным.

– Анна, шутки шутками, но ты, по обыкновению своему, угадала суть. Прямой приступ мы учинять не будем. Но действовать надо. И быстро. Коронация через два дня.

– Мы не можем позволить лиходею возложить на себя корону, – тихо, но твёрдо сказал Адриан. – Чем дольше он у власти – пусть и мнимой – тем крепче он укоренится. Нас тогда мятежниками объявят.

– Значит, надо действовать до коронации, – практично заключила Арина. – Сыскать верных нам бояр, найти поддержку в городе.

– Откуда возьмутся верные бояре, если я даже дня не посидел на троне? Здесь нужно только на силу Макоши уповать, – не согласился Адриан. – Да через народ идти.

– Это так, – вдруг тихо добавила Лада, – тех, кто помнит старинные обычаи и чтит лики старых богов… То, что произошло сегодня – это знак для всех, кто ещё верит. Они услышат. Они почувствуют. А ещё, нужно идти по домам и лечить людей. Нет ничего надёжнее, чем благодарность родителей за исцелённое дитя.

Адриан смотрел на неё с гордостью и восхищением. Она читала его мысли.

– Лада права. Мы не пойдём во дворец с мечом. Мы пойдём на площадь во время коронации. Явимся как... знамение. Как живое доказательство того, что его власть – ложь, а сила – ворованная. Мы обратимся к народу. К его вере. К его сердцу.

– Опасная затея, – покачал головой Мирон. – Подставить себя под стрелы всей его дружины...

– Но единственно верная, – парировал Аким. – Силу он уже показал. Теперь мы должны показать правое дело. И высшее благословение, – он кивнул на знаки на руках Адриана и Лады.

За столом снова воцарилось молчание, но теперь оно было напряжённым, полным решимости.

– Значит, так, – подвела черту Арина. – Завтра я и Мирон идём в город. Послушаем толки на торжищах, да в кружечных. Узнаем настроения. Аким попробует сыскать старые связи. А вы... – она посмотрела на Адриана и Ладу, – готовьтесь. Сегодня можете врачевать, а завтра – отдыхать. Силы на главное приберегите. Они вам понадобятся.

Пир закончился. Начиналась подготовка к последней битве, где главным оружием должна была стать не сталь, а истина.

Дверь горницы тихо захлопнулась, оставив молодых одних в густеющих сумерках. Словно сорвался с цепи, Адриан притянул Ладу к себе, прижал к груди, чувствуя, как бьётся её сердце – часто-часто, как пойманная птица.

– Ты вся в пыли, – прошептал он, запуская пальцы в её волосы, ещё пахнущие болотом. Наконец, он мог без опаски обнять свою суженую.

– Знаю, – смущённо выдохнула она, отводя взгляд. – Мне бы в баньку... воды...

Но он не отпускал, склонился и снова поймал её губы своими – на этот раз по-другому. Нежно, но властно. Жарко и тягуче, не отрываясь, словно пытаясь напиться из самого источника жизни. И она отвечала ему – неумело, но с той же дикой, болотной неистовостью, что таилась в её глубине. В её пальцах запуталась его рубаха, она тянулась к нему, к этому теплу, к этому странному, пьянящему чувству, что разливалось по жилам жарче любого зелья.

Они дышали друг другом, забыв про усталость, про грязь, про всё на свете. Казалось, этот поцелуй длился целую вечность и мгновение одновременно.

– Баньку истоплю завтра. Ныне ужо темно. Так, обмойся в печи. Она тёплая, – неожиданно сказал Мирон. Молодые отпрыгнули друг от друга. – Ничего, дело молодое, я тоже когда-то не слышал, когда в мою хату стучались.

Лада засмущалась и бросилась на кухню, а Мирон лишь покрякивал да поглаживал свою бороду, пока Адриан ждал Ладу.

Она справилась быстро. Агафья подала ей кувшин с тёплой водой и чистую холстину, а сама принялась бережно промывать её волосы. Сначала с прядей стекала мутная, тёмная вода, смывая засевшую в них грязь и пыль десятилетия. И тогда явился миру их истинный цвет – белизной подобный свежей сметане, отливающий в свете огонька свечи лунным серебром.