Волшебные узоры сказок

Сказ об Иване — дырявом кафтане и Соловушке

В царстве одном, давно, ещё во времена царя Феофана II служил при дворцовых конюшнях парнишка один. Славно служил — лошадушек холил да лелеял, корм задавал, скребком чистил, в стойлах чистоту соблюдал. Старший конюх нахвалиться им не мог. А прозывался парнишка тот Иван — дырявый кафтан. Потому так прозывался, что батюшка, померев, ему только дырявый кафтан в наследство и оставил.

Как пришёл ко дворцу царскому первый раз — стражники чуть взашей не прогнали: куда, мол, прёшь, голытьба. Ваня не обиделся — что сделаешь, коли по одёжке встречают, а у него-то дыра дыру прикрывает. Сказал мирно:

— Погодите, не гоните, я Митрохи сынок, на место его в конюшни пришёл работать.

Тут стражники помягчали, один и скажи:

— Тады понятно. Митроха-то скупей самого скупого был, ишь, до чего сына довёл, моща мощёй. Никак, помер батя-то?

— Помер, — подтвердил Ваня.

Стражники шапки сняли да крестным знамением себя осенили. Тот, что с Ваней говорил, задумчиво протянул:

— И сказать бы, что хорошее о покойном, да прости, парень, нечего. Иди, проходи, чего уж там.

Вздохнул Ваня тяжко, да на конюшни отправился. Несколько лет уж с того дня минуло, отъелся парень, одёжу новую справил, да вот только прозвище прилипло намертво. А Ваня что, смеялся: зовите хоть горшком, только в печь не ставьте. Всё бы хорошо у парня было, да приглянулась ему девица. Не простая девица, а дочь царская младшая Забава.

Тут сказать надобно: сам царь Феофан был росту невеликого, лыс да ряб; царица-матушка тоже красой не блистала, а вот дочери их Забава с Любавой, да сын Фёдор были один другого лучше. Высокие, стройные. У каждого шёлковые русые кудри, глаза, что небушко, губы, что малина спелая; щёки, что заря румяная. Дочери царские не одно сердце молодецкое биться сильнее заставляли. На царевича не то, что девицы незамужние, бабы оборачивались, да замирали от красы неписаной.

Старшая Любава и нраву была кроткого, что голубка. Её-то первой и выдали. Повезло Любаве — по любви великой замуж вышла. С детства была за королевича из соседнего государства сосватана. Редко так бывает, а случается – полюбили друг дружку молодые. Брат с сестрой на то посмотрели, да родителей и огорошили: они тоже хотят по любви. Будь их возлюбленные хоть царём, хоть псарём, хоть принцессой, хоть служанкой — всё едино.

Феофан, такое услыхав, три дня бушевал. Сколь посуды перебил — не счесть, сколь тумаков дворцовой челяди отвесил — не меряно. Но дети не убоялись гнева батюшки, да и матушка их поддержала. Сама жениха лишь на свадьбе увидела, вот потому и не хотела детушкам такого счастьица. И царь смирился:

— Делайте что хотите, но чтобы потом на судьбу не жалились.

Сказал так детям, да в покои свои удалился. Напоследок дверью о косяк ударил — та с петель сорвалась. Росту Феофан был малого, да силы большой.

Тут же по всему дворцу новость разнеслась, а вскоре и за его стены просочилась. Много молодцев да девиц надеждой воспылали, и Ваня в их числе. До того он на царскую дочь и глаз не подымал, что душу зря рвать. И свершилось вскоре чудо чудное, диво дивное — Забавушка тоже в парня-конюха влюбилась. Батюшка-царь, как узнал, так зубами скрипнул с досады, что чуть в крошку не истёр. А что сделаешь, сам разрешил. Слово царское — оно ведь нерушимое.

Стали к свадебке готовиться. Всё бы хорошо, да начало Ване казаться, что забыл он со свадьбою что-то важное. Думал-думал, никак не вспомнил. Даже ночами спать плохо стал. Как-то раз проснулся на рассвете от пения соловьиного, да так и подскочил, подумав: «Соловушка! Как же я мог о ней забыть. Обещанье ведь дал, как стану жить хорошо, помогу уйти из дома тёткиного. Надо у Забавушки совета спросить, как лучше пособить детской подружке моей. Ладушка добрая, поможет». Такими мыслями успокоенный вновь прилёг Ваня, да вот сон на ум не пошёл. А всё вспоминались годы детские…

***

Жилось Ване в детстве тяжко да голодно. Случалось, хлебом с водой перебивались они с матушкой. Батюшка не часто со службы домой выбирался. Да уж лучше б и совсем про семью забыл. Ни разу гостинца не привёз: ни жене шальку, ни сыну петушка на палочке. Скуп был. Но, правду сказать, и себе он ничего не покупал, а ведь денежку за службу получал не малую. Прятал где-то в кубышку. Не раз, после его отъезда Ваня с маменькой весь дом да двор обшаривали — ничего не нашли.

Да ежели б только жмотничал батюшка, а то ведь, как в кабак наведается, и руку поднимал на жену свою. Ваню он бы, может, не трогал, но какое дитё стерпит, когда матушку обижают. Кидался парнишка на защиту, за что и получал. Батюшка с матушкой быстро мирились, а вот Ваня долго дулся. Хоть говаривала ему частенько матушка: «Бог терпел, да нам велел, прощать надо, Ванюша», не мог того принять. За себя простил бы, за матушку не мог.

Как постарше стал Ваня, стал после ссор таких со двора уходить. Бежал от мыслей греховных: из забора дрын вытащить, да батюшку приветить. Частенько в лес уходил. Приглядел там полянку с дубом могучим посредине. Как-то захотелось наверх забраться, на ветке посидеть. Подошёл, да вздрогнул от голоса звонкого сверху раздавшегося: «Занято тута!» Присмотрелся – сидит кто-то на ветке, а кто за листвой не видать. Мирно ответил Ваня:

— Ты не серчай, дружок, места на дубе и мне хватит.

— Взбирайся, так и быть, — раздалось сверху.

Взобрался Ваня, выбрал ветку поудобнее, глядь: а на соседней ветке девчонка в одёжке мальчишечьей. Узнал, кто:

— Ты, что ли, Соловушка? Опять, никак, тётка обидела?

— Эх, Ваня, обидела, — всхлипнула девочка, но быстро успокоилась. — А ты никому не растреплешь, что я тут плакала?

— Не, Соловушка, я ведь тоже сюда пришёл, чтоб хоть дубу на судьбу поплакаться. А девчонкам-то не стыдно реветь.

— Кому как, а мне стыдобушка. Не хочу за нюню прослыть! Побожись, что никому ни словечка.

— И ты побожись, что про меня не скажешь.

— Вот те крест! — одновременно молвили и рассмеялись.