Волшебный мир: в забвении

Глава 9.3 «Чужая»

Стоило Вее переступить порог уютного, пропахшего едкими сушёными травами дома бабушки и дедушки, как вся её тревога о подарке мгновенно испарилась, сменившись другим, более острым и всепоглощающим чувством. Её охватила паника.

Просторная гостиная была полна людей. Смех, гомон голосов, звон бокалов – всё это сливалось в один оглушительный гул, под который уже начинало стучать в висках. И она не узнавала никого. Вернее, почти никого.

Одно лишь она могла сказать точно: гостиная принадлежала женщине, привыкшей к порядку и контролю. Каждая вещь здесь занимала строго отведённое место: тяжёлая мебель из тёмного дерева стояла симметрично, книги в резном шкафу были расставлены по росту и цвету корешков, а на стенах висели портреты и фотографии родственников в идеально ровных рамках прямоугольных. Даже подушки на диване лежали так, будто расставляли по линейке. В воздухе витал тонкий, но стойкий прогорклый запах трав и цветов, чьё название Вея так и не запомнила, постоянно путая с лилиями, и полированного дерева. А ещё там стоял тот самый сухой запах чистоты, словно они находились не дома, а в больнице. Это было пространство, где чувствовалась незримая, но железная воля хозяйки: здесь не было места хаосу.

Мысленно сделав пару заметок по поводу личности (судя по всему) своей бабушки, матери отца, Вея сосредоточила внимание на людях.

Ильмера уже была здесь, хотя Виктор и говорил, что она задержится на работе. Она сидела в кресле в гостиной, беседуя с кем-то из родни. Её осанка, как всегда, была безупречно прямой, кажущиеся серыми волосы аккуратно убраны, а строгое синее платье с изящной бордовой брошью (прямо-таки искрящейся магией) выглядело пусть и мрачновато для праздника, но зато не рябило в глазах, как у одной из присутствующих женщин (возможно, это было бабушка Веи). Когда вошли Вея с отцом и братом, Ильмера на секунду отвлеклась от разговора, кивнула Виктору, её взгляд скользнул по детям, но не задержался на них, и она сразу же вернулась к беседе. Казалось, она была здесь просто потому, что так положено – присутствовать на дне рождения дочерей, но её мысли явно были где-то далеко, а пустые глаза с глубокими синяками под ними, которые она тщетно пыталась скрыть косметикой, даже вызвали у Веи жалость.

В этот момент Виктор, собравшись с духом, громко, своим привычным «командирским» голосом обозначил их присутствие:

– Всем добрый вечер! Простите, что задержались!

Гомон стих, как по мановению волшебной палочки. Множество глаз –любопытных, оценивающих – разом устремились на них. Вея почувствовала, как её собственная, натянутая из вежливости улыбка сползает с лица, обнажая замешательство и желание провалиться сквозь землю.

И тут из угла комнаты, из-за огромного горшка с причудливым деревцем, листья которого отливали бирюзой и медью, метнулась тень. Это была Дея. Оказалось, виновница торжества спряталась за зеленью, и никто даже не заметил её временного исчезновения. Лицо её было живым, возбуждённым, без тени той озабоченной серьёзности, что сейчас кривила лицо Веи.

Она стрелой подлетела к ним, на ходу здороваясь. Быстро чмокнула отца и брата в щёки, и затем чуть ли не запрыгнула на Вею. Объятия были такими крепкими, искренними, лишёнными всякой осторожности, что у Веи на мгновение перехватило дыхание. В этом объятии не было места ни сомнениям по поводу подарка, ни тени прошлых обид, лишь только радость.

– Вейка, наконец-то ты пришла! – выдохнула Дея ей в плечо. Её голос дрожал от эмоций.

Вея попыталась было протянуть подарочный пакет, но Дея уже тащила её за собой, прочь от всеобщего внимания, назад в свой спасительный угол. Там, за ширмой из листвы, стояли два стула, будто специально припасённые ей для того, чтобы они смогли скрыться от толпы неугомонной родни. Из угла, к слову, как на ладони, была видна вся комната – от Ильмеры, неподвижной, как изваяние, до смеющихся у камина светловолосых девочек-подростков (троюродные сёстры, должно быть), до дядьки с буйной шевелюрой, который, хлопая Виктора по плечу, травил какую-то бесконечную байку, заставляя отца корчить вежливую, дежурную улыбку.

Но даже в этом укрытии Вея не могла расслабиться. Она сидела, сжавшись в комок, чувствуя себя не гостьей, а шпионом на вражеской территории. Она ловила обрывки диалогов, изучала лица, и в голове не вспыхивало ни одной искорки узнавания. Только пустота. Глухая, беспросветная пустота. И она, к своему собственному ужасу, была почти благодарна своему статусу семейного «изгоя», «бездарки». Потому что это означало одно: к ней вряд ли кто-то подойдёт с поздравлениями. И ей не придётся изображать радость от встречи с людьми, которых она не помнила.

Дея, сияя, пыталась увлечь её разговором, сыпала какими-то новостями из мира магии и Института Бестиарных исследований, упоминала что-то про обывателей, что для них будет открыто новое направление в этом ИБИ, причём ректор планирует также добиться выделения бюджетных мест, ведь специалисты-обыватели очень нужны в сфере исследования магических существ, не все из которых хорошо взаимодействуют с волшебниками, чувствуя их угрозу… Но Вея слушала вполуха. Её взгляд снова и снова возвращался к затылку Ильмеры, к пожилой женщине в цветастом платье с хаотичными узорами всех оттенков красного, жёлтого и зелёного, которая, улыбаясь, показывала Златоцвету фотографии на стене и, очевидно, рассказывала какие-то истории из прошлого. Каждый смех, каждый общий взгляд, каждый намёк на общее прошлое, в котором для неё не было места, – всё это было иголками, вонзающимися под кожу.