Вопреки 3: Башня Призыва

Глава 1: Имя, что идёт впереди

У легенды оказалось одно неудобное свойство: она идёт впереди тебя и приходит туда, куда ты ещё только собираешься.

Я поняла это на третьей неделе пути от Серого Острога, когда мы вошли в деревню, которой я в жизни не видела, а на стене крайнего дома углём была выведена кривая восьмиконечная звезда — и рядом одно слово. «Разрыв». Кто-то нарисовал это раньше, чем мы пришли. Кто-то ждал.

— Тебя тут знают, — тихо сказал Каэл, оглядывая пустую улицу. Из-за щелей в ставнях на нас смотрели глаза. Не враждебные. Боящиеся и — я научилась уже различать это выражение — надеющиеся. — Слухи идут быстрее нас. Везде.

Везде. За три недели весть о женщине, что снимает цепи, обогнала нас и разлилась по всему югу, как половодье. Капитул узнал тоже — и ответил так, как умел. На каждой заставе, на каждом столбе висели теперь свитки с печатью серебряной башни: «РАЗРЫВ — еретик Системы. Несёт миру гибель. Из-за неё Великий Прилив сметёт Аэртан. Доносите. Награда наивысшая». Они не врали про награду. И, если по-честному, не до конца врали про гибель — но об этом я старалась думать только по ночам.

Нас было уже не двадцать. Нас было за сотню.

Они приходили сами — призванные, что сбегали от хозяев, заслышав, что где-то есть та, на которую не садится ошейник; беглые, которым некуда было идти; даже несколько местных, у которых Капитул отнял слишком много. Они находили нас по этим самым звёздам на стенах, по слухам, по следу. И каждого нового призванного в ошейнике я освобождала сама — клала руки на его Печать и рвала её, как научилась в Остроге.

Только теперь это давалось мне иначе. Легче.

«Чем больше веры за твоей спиной, тем легче рвётся цепь» — так сказала Система, когда я получила этот навык. Тогда за мной стояла сотня. Теперь — сотни, и где-то там, по всему миру, тысячи тех, кто услышал и поверил. И я чувствовала это физически: каждый раз, снимая ошейник, я опиралась не только на свою силу, но и на их — на всех, кто верил, что цепи можно снимать. «Разорвать печать» больше не выжигало меня досуха. Я научилась нести это.

Навык «Разорвать печать» развит: уровень владения растёт с числом верящих в тебя.
Снятие Печати Послушания: стоимость снижена. Возможно снятие с нескольких носителей подряд.
Уровень: 40 → 41.

Влад шёл впереди колонны — громадный, молчаливый, страшный для чужих и надёжный, как стена, для своих. За три недели бывшая Гончая Морвейна стал тем, кем, наверное, был когда-то у себя, до ошейника: солдатом, что прикрывает спину. Он не любил говорить о том, что было. Но я видела, как он смотрит на каждого освобождённого призванного, — будто каждый раз вытаскивает заодно и кусочек себя.

Тим вырос в настоящего знахаря — он уже латал лёгкие раны сам, я только подправляла, — и не отпускал от себя Стёпу. Восьмилетний Стёпа за три недели отъелся, перестал вздрагивать от резких движений и однажды, к моему тихому изумлению, засмеялся. Просто засмеялся, как ребёнок. Я в тот вечер ушла за палатки и постояла одна, потому что у хорошего фельдшера и над живыми иногда щиплет в глазах.

А Нэрис — Нэрис превратилась в наш компас. Бывшая хранительница списков Капитула знала этот мир изнутри, как никто, и каждый вечер при свете костра раскладывала передо мной то, что помнила и что складывала из новых вестей.

— Великий Прилив близко, Вероника, — сказала она в тот вечер, когда мы встали лагерем за деревней с углём на стене. Голос у неё был ровный, но я уже научилась слышать под ровностью страх. — Я считаю по знакам. По тому, как зачастили малые Разломы. По тому, как Капитул гонит призванных в столицу — последний год без передышки. — Она посмотрела на меня. — Год. Может, меньше. А потом небо над Аэртаном треснет так, как не трескалось четыреста циклов.

— И Капитул встретит его так же, как встречал всегда, — сказала я. — Телами.

— Да, — тихо сказала Нэрис. — Десятками тысяч закованных призванных, которых бросят в Прилив, как хворост в печь. Так этот мир выживает каждое поколение. — Она помолчала. — А ты ходишь по югу и вынимаешь хворост из печи. Понимаешь, чем это для них пахнет?

Я понимала. И в этом был весь ужас моего положения, тот, что я гнала от себя днём и который настигал по ночам.

У костра, чуть в стороне, сидел один из новеньких — пожилой призванный по имени Демьян, бывший инженер откуда-то из-под Тулы, которого я освободила два дня назад. Он слушал нас и наконец не выдержал:

— А если Капитул прав? — сказал он негромко, глядя в огонь. Не зло — испуганно. — Ты не подумай, я тебе по гроб жизни… ты с меня это железо сняла. Но если ты освободишь всех, кого они держат для Прилива, — кто его остановит? Чем мир заплатит за нашу свободу? — Он поднял на меня глаза. — Может, цепи — это страшно, но это хоть какая-то цена за то, чтоб мир стоял. А ты эту цену рушишь. И что взамен?

За костром стало тихо. Они все смотрели на меня — сотня освобождённых, каждый из которых думал то же, но не решался сказать.

Я долго молчала. Потому что честный фельдшер не врёт пациенту, даже когда правда страшная.

— Не знаю, Демьян, — сказала я наконец. — Честно. Пока не знаю, чем заменить. — Я обвела их всех взглядом. — Но я знаю одно. Я восемь лет вытаскивала людей с того света. И ни разу — ни единого раза — я не сказала умирающему: «Знаешь, проще дать тебе умереть, так дешевле». Это не лечение. Это бойня, которой придумали красивое слово. — Я говорила тихо, но в тишине у костра меня слышали все. — Мир, который стоит только потому, что жжёт в печи живых людей, — это не спасённый мир. Это отложенная смерть. Рано или поздно хвороста перестанет хватать — Нэрис, скажи, разве каждый Прилив не больше прошлого?