Вопреки себе

2

Пью горячий кофе, пытаясь согреться и унять дрожь от холода. Печенье не ем, сейчас меня мутит от волнения за подруг, в другие дни – от собственных переживаний, которые я получила и затем покорно привезла с собой из родных краев после каникул. Альви сидит напротив, откинувшись на спинку стула, ковыряется в телефоне, глаза бегают, как это обычно бывает при чтении текста. Наверное, в чате старост опять какая-то информация, но у меня нет желания это читать. Оттяну эту участь до ночи, а потом от безысходности прочитаю. Я не самая активная староста, если сравнивать с другими. Выполняю свои обязательства, но особо не пытаюсь сделать больше. Но когда дело касается поддержки младших - я тут как тут. Возможно поэтому меня и знает половина университета, даже перваши. У Альви такая же ситуация. Как правило, наши телефоны бОльшую часть дня разрываются от сообщений из разных чатов универа и беспокойных вопросов младших курсов. Пока что прошел только месяц учебы и мне особо не пишут, я и рада. Нет сил быть общительной.

Телефон начинает вибрировать, там высвечивается «Мама». Но я так зависаю от всех воспоминаний наших с ней недавних неприятных разговоров, что забываю хотя бы убрать звук, а гаджет продолжает шуметь. Отмираю, когда Альви зовёт по имени. Вскидываю на него взгляд, он кивает головой на телефон. Ему видно, кто звонит, потому что столики здесь маленькие и круглые, а яркость на моем телефоне такая, что ослепнуть можно. И поэтому он будто удивлено и непонимающе смотрит на меня несколько секунд после того, как видит, что я скидываю звонок. Мама настойчиво перезванивает, я заново нажимаю отбой. И так еще раза два. Мне стыдно, что он все видит, но злость внутри сильнее этого стыда. Однако неловкости достаточно, чтобы я оправдывающимся тоном сказала:

– Не хочу пока с ней говорить, – выдавливаю нервную улыбку, затем пожимаю губы.

Со стороны сейчас я выгляжу невоспитанной дочерью, эгоисткой, не оказывающей должного почтения родителю. Да только я его столько оказала за последние месяцы и столько раз покорно склонила голову, что теперь, вдалеке от отца и мамы, я пытаюсь доказать и самой себе, и им, что иногда все же голову я поднимаю, а не только опускаю.

Устав от постоянных вибраций из мессенджеров и настойчивых звонков мамы, психую, ставлю телефон на спящий режим и большими глотками допиваю кофе. Альви снова в телефоне. Мы не привыкли долго быть рядом наедине, это для обоих из нас что-то новенькое. Говорить мне всегда есть о чем, но сейчас, с ним напротив и расшатавшимися нервами, я не нахожу точек соприкосновения даже со своей болтливостью.

Листаю ленту инстаграма, звук выключен, наушники в кейсе, смотрю, чтоб убить время, а не расслабиться, но в результате постоянно вспоминаю , что у подруг пересдача и чувствую себя хуже, в груди разрастается беспокойство. Так проходит примерно час. С Альви иногда перекидываемся информацией насчет организации учетного процесса. В конце-концов слышу звонкие голоса трех подруг, которые с широкими улыбками и громким смехом врываются в столовую, позади идет Адам, друг Альви, шумно разговаривая по телефону. Наверное, с кем-то из беспокоящихся родителей.

– Кто молодцы?! Мы! – визжит Мадина и кидается мне на шею, целует в щеку и сжимает мои плечи тонкими руками довольно сильно. И откуда в маленьком человеке столько силы? Я хохочу и целуюсь с ней в щеки, обнимаюсь и смеюсь. Напряжение схлынуло, тошнота тоже, кажется, я уже могу и печенья съесть, настолько полегчало.

– Как я за вас рада, – поочередно продолжаю обниматься и целоваться с Айной, Кариной и Альбиной. То, что они попали на осеннюю пересдачу, было простой случайностью. Глупой, несправедливой и обидной. Так бывает. Что в обычных ВУЗах, что в меде никто не застрахован от этого, но самодовольно хочется сказать, что в медицинском пересдача имеет несколько иной уровень сложности, более стрессовый, беспокойный.

Айна родом из Чечни, но не жила там, лишь приезжала на каникулы время от времени. Она высокая и статная, с тонкими чертами лица, черноглазая, очень сдержанная с чужими, но с близкими открытая; отзывчивая, когда кто-то нуждается в помощи. Половину своей красоты она скрывала хиджабом, но многие парни из ее республики, видевшие Айну где-либо в городе, часто засматривались на нее.

Мадина из Дагестана, как и я. Она росла там некоторое время, переехала в Москву в возрасте шести лет вместе с родителями, которые были настоящими работягами, потратившими практически всю свою жизнь на работу ради достойной жизни их детей. Мадина отвоевала себе бюджетное место и была ответственной студенткой. Отличалась излишней эмоциональностью, за которую часто ее стыдила мать, добросердечием и беспокойностью. Она была среднего роста, худая, круглолицая и большеглазая. С ней я познакомилась раньше остальных девочек и хоть мы все были близки, но именно Мадина ощущалась для меня как сестра. Возможно, дело было в схожих темпераментах.

Карина была единственной русской среди нас. Она уважала наши взгляды, устои и традиции, никогда не высказывалась грубо в адрес Кавказа. Ее мама росла в Осетии, переняла их нравы и вложила в свою дочь, поэтому мы часто шутили, что она наша. Она была, как и Айна, высокой, а еще длинноногой, с темно-русыми волосами и серо-голубыми глазами, являлась настоящей душой компании, общительной, занималась репетиторством со студентами и школьниками. С ней были знакомы многие с нашего курса и младше.

Альбина родилась и росла до поступления на стоматолога в Карачаево-Черкессии. У нее не было отца, тот умер много лет назад, и как утверждала сама Альбина, она являлась его копией: кареглазая, темноволосая, с очень светлой кожей. Мне всегда казалось, что Альбина больше нас рассудительна и внимательна к мелочам. Возможно, старший ребенок в многодетной семье без одного родителя не мог быть другим. В Москве она жила у тети.

Мы познакомились благодаря группе, в которую нас внесли. Изначально часто слышали «пророчества» людей о том, что такой герлз-бенд долго не протянет и что мы разные для тесной дружбы, но вопреки ожиданиям других тесно общаемся уже пятый год и дело тут вовсе не в общем месте учебы.