Вопреки: Воронья Застава

Глава 1: Последняя смена

Кровь на перчатках всегда казалась мне честнее людей.

Люди врут. Говорят «я в порядке», когда из них вытекает жизнь, говорят «не больно», стискивая зубы, говорят «спасите его, не меня», и в этих словах больше правды, чем во всех клятвах, что я слышала. А кровь не врёт. Она течёт ровно столько, сколько ей отмерено, и когда я зажимаю рану ладонью, я знаю точно: либо успею, либо нет. Никаких «может быть».

Той ночью я не успела.

Мальчишку звали Артём, ему было девятнадцать, мотоцикл, мокрый асфальт, фура. Стандартная история большого города, который пережёвывает молодых и выплёвывает их под колёса. Я качала его двадцать минут, пока вёл напарник, я дышала за него, я делала всё, чему меня учили пять лет на меде и три года на «скорой», — и под утро, когда небо над промзоной налилось грязно-серым, монитор сказал ровную линию.

— Ника, — позвал напарник. — Хватит. Его нет.

Я ещё минуту держала руки на грудине. Потом сняла перчатки, вышла из машины и закурила первую сигарету за полгода. Руки не дрожали. У хорошего фельдшера руки не дрожат — дрожит что-то внутри, в том месте, которое не показывают пациентам.

Мне было двадцать восемь года. Я умела зашить рваную рану одной рукой в темноте, поставить катетер в спадающую вену, удержать восьмидесятикилограммового мужика в горячке. По выходным я приходила в зал и до седьмого пота отрабатывала броски — комбат-самбо, шесть лет, кандидат в мастера. Тренер говорил: «Соколова, ты дерёшься не как девочка». Девочки в моём детстве плакали, когда их били. Я научилась бить в ответ раньше, чем научилась плакать.

Я докурила, затоптала окурок и подняла глаза к небу — там, между двумя рассветными облаками, дрожала странная точка. Слишком яркая для звезды. Слишком неподвижная для самолёта. Я успела подумать: «Что за…»

И небо упало на меня.

Не молния. Не свет. Просто весь мир разом перевернулся, будто кто-то выдернул из-под реальности ковёр, и я полетела — не вниз и не вверх, а внутрь, сквозь холод, у которого не было ни цвета, ни звука, только ощущение, что меня растягивают на нитки и сматывают заново в другой клубок.

А потом был удар. Настоящий, плотный, земной. Я рухнула на четвереньки во влажный мох, и в нос ударил запах хвои, прелых листьев и чего-то ещё — звериного, мускусного, опасного.

Я подняла голову.

Лес. Деревья уходили в небо на немыслимую высоту, стволы толщиной с дом, кора отливала синевой. Между ними плыл туман, и в этом тумане светились грибы — настоящие, размером с тарелку, голубым и лиловым. Два солнца — нет, одно солнце и один большой бледный диск, не луна, что-то иное — висели в небе. Воздух был густой, влажный, на вкус как медь и озон.

«Я сплю, — сказала я себе очень спокойно. — Я уснула в машине. У меня выгорание. Сейчас Лёха разбудит».

И тогда передо мной, прямо в воздухе, вспыхнули буквы.

СОЕДИНЕНИЕ С СИСТЕМОЙ УСТАНОВЛЕНО
Анализ носителя… завершён.
Внимание: обнаружен призванный разум (источник: внесистемный мир).
Инициализация интерфейса…

Я моргнула. Буквы остались. Я махнула рукой — пальцы прошли сквозь них, не задев, как сквозь голограмму. Холод по позвоночнику сказал мне то, чего не хотел признавать разум: это не сон. Сон не бывает таким связным. Во сне не пахнет.

— Ладно, — сказала я вслух, и собственный голос показался чужим в этой тишине. — Ладно. Кто-то меня сюда засунул. Значит, кто-то может вытащить.

Мох под ладонями был холодный и настоящий. Я заставила себя дышать ровно — четыре счёта вдох, четыре выдох, как учили на дежурствах, когда вокруг хаос, а ты должна быть единственной точкой покоя. Паника убивает быстрее любой раны. Паникёр делает глупости. Я не собиралась делать глупости.

Я медленно встала. Оглядела себя: всё та же синяя форма «скорой», берцы, на поясе — поясная сумка с обрывками привычного мира. Я расстегнула её дрожащими (вот, оказывается, и задрожали) пальцами. Перевязочный пакет. Жгут. Ампулы. Скальпель в стерильной упаковке. Зажим. Шприцы. Фонарик. Всё, что фельдшер таскает на себе как вторую кожу.

И тогда я услышала это.

Дыхание. Не моё. Тяжёлое, влажное, с подхрюкиванием, из тумана слева. Что-то большое продиралось через подлесок, ломая ветки, и оно меня учуяло — я это поняла раньше, чем увидела, потому что дыхание изменило ритм. Хищники меняют дыхание, когда находят добычу. Я знала это по дворам своего детства, где люди тоже бывают хищниками.

Из тумана выступила тварь.

Я видела всякое. Я видела человека, разорванного станком, я видела, что делает с телом падение с девятого этажа. Но это было хуже, потому что это было неправильно. Размером с крупного кабана, но с шестью лапами, с серой бугристой кожей без шерсти, с пастью, в которой торчало слишком много зубов, и с двумя парами тусклых, как у дохлой рыбы, глаз. Оно припало к земле, и над ним вспыхнула надпись:

Болотный вепрь-падальщик [Уровень 4]
Тип: зверь. Угроза: умеренная (для безоружного — высокая).

— Спасибо, очень помогло, — прошипела я.

Тварь прыгнула.

Тело сработало раньше головы — шесть лет зала не пропьёшь и не забудешь. Я ушла перекатом вправо, мимо щёлкнувших зубов, чувствуя, как воздух от прыжка ударил в лицо смрадом гнили. Вепрь врезался туда, где я только что стояла, развернулся неожиданно ловко для своей туши, и я уже знала: голыми руками против этого мне не выстоять. Зубы — не кулаки, против зубов нужна сталь.