Вопреки всему будешь моей

6

Следующие пару дней в школе пролетели в странном ритме, будто я находилась в аквариуме. Я была видима, но невидима одновременно. Я делала робкие попытки: улыбалась девчонкам из класса в раздевалке, пыталась завести разговор о домашнем задании на перемене, спрашивала, кто какой факультет выбирает. Ответом мне были вежливые, но односложные кивки, быстрые улыбки и взгляды, немедленно перебегавшие куда-то через мое плечо, будто ища одобрения или запрета.

Складывалось стойкое ощущение, что в классе действовало негласное правило: никто не общается с новенькой, пока не получен знак свыше. А «свыше» – это была Ангелина Чуракова. Она правила балом. Она сидела на своем троне – за последней партой в углу – и, имея полный обзор на весь класс, управляла атмосферой. Ее свита из пяти подружек смотрела на нее, как на оракула, и повторяла каждое движение. Если Геля игнорировала мое существование – все игнорировали. Меня будто окружили невидимым стеклянным колпаком, сквозь который доносился лишь гул чужих разговоров и смехов.

Но, как ни странно, это не кололо так сильно, как могло бы. Потому что у меня был Дима.

Он стал моим проводником, моим другом в этом новом и недружелюбном мире. Он общался со мной так легко и естественно, будто мы учились вместе все одиннадцать лет. На уроках он шепотом комментировал происходящее, заставляя меня подавить смех в самый неподходящий момент. Он смешил меня дурацкими рожицами, когда учитель поворачивался к доске. На литературе мы спорили о том, что хотел донести автор произведения, и он смотрел на меня с таким неподдельным интересом, что я забывала о всех остальных. На алгебре он терпеливо объяснял сложную тему, которую в моей прежней школе только должны были проходить, а на истории я, в свою очередь, подсказывала ему даты, в которых он плавал.

И он всегда был где-то рядом. На переменах он не давал мне забиться в угол с книжкой, а тащил с собой – в столовую, в холл, поболтать с его друзьями. Именно так я и познакомилась с его «компашкой».

Помимо Вовы, который то и дело подкалывал меня и Диму, но в целом был беззлобным, были еще двое, наши одноклассники. Данил Вахрушев, он же «Рыжий» – парень с огненно-рыжими вихрами и веснушками по всему лицу. Он был самым шумным и веселым, постоянно что-то придумывал и заразительно смеялся. И Артём Шилов – его полная противоположность. Спокойный, немногословный, в черной худи и с наушниками на шее. Он больше молчал и наблюдал, но когда говорил, то всегда по делу и с едкой, точной иронией.

Их компанию завершал Егор «Задира», так его все звали, я даже не знала его фамилии. Высокий, угловатый, с вечно нахмуренным лицом и колючим взглядом. Он редко говорил, но его редкие реплики всегда были язвительными и обидными. Казалось, он ко всем относился с презрением, но с Димой и его друзьями почему-то держался.

Они тусовались все вместе, и Дима ввел меня в этот круг без лишних слов, просто поставив перед фактом. «Рыжий» сразу начал меня дразнить «ботаником», но делал это по-доброму. Артём просто кивнул мне при знакомстве. Егор промычал что-то неразборчивое и отошел в сторону. Вова же громко поинтересовался, не передумал ли Дима насчет «своей подружки».

Так и прошли эти дни. Я была невидимкой для всего класса, но своим человеком в самой заметной и громкой мужской компании школы. Это было двойственное ощущение: одиночество в толпе и теплое чувство принадлежности к маленькому, но своему кругу. И в центре этого круга, как солнце, вокруг которого вращались все планеты, был Дима. Его смех, его взгляды, его случайные прикосновения к моей руке, когда он что-то объяснял – все это заставляло забыть о колких взглядах Чураковой и ее кукол.

А сегодня, в воскресенье утром я еще валялась в кровати, пытаясь осознать всю сумбурность прошедшей недели, как в дверь позвонили. Я знала, кто это. Катя и Егор снова приехали ко мне на район, как и договаривались.

Я открыла дверь, и на меня сразу набросилась Катя с объятиями.

– Ну, рассказывай, как твоя новая жизнь? Всех уже завоевала? – затараторила она, скидывая куртку.

Егор стоял сзади, молчаливый и немного насупленный, как всегда. Он просто кивнул мне в знак приветствия.

Мы устроились у меня в комнате, разложив вредности, купленные ими по дороге. И я начала рассказывать. Сначала про общую атмосферу, про холодные взгляды, про то, как со мной никто не хочет знакомиться. Катя хмурилась, а Егор слушал, внимательно глядя на меня, и я видела, как он сжимает банку с колой так, что пальцы белеют.

А потом я добралась до самой главной новости.

– Так, а теперь готовьтесь... – я сделала драматическую паузу. – Помнишь того парня, Диму, который меня тогда подхватил?

Катя замерла с половиной печеньки во рту.

– Ну? – выдохнула она, ее глаза округлились от предвкушения.

– Он учится в моем классе. Более того, мы с ним сидим за одной партой.

В комнате повисла тишина. Катя аж подпрыгнула на месте.

– Что?! Да ты шутишь! Вот это да! Вот это повезло-то! – она захлопала в ладоши. – Ну и как он? А? Милый? Вы общаетесь?

Я улыбнулась, чувствуя, как снова краснею при одном воспоминании.
–Да... Он... единственный, кто со мной нормально общается. Вообще. Помогает, смешит, с учебой... Он меня даже с своими друзьями познакомил. Их там несколько, целая компания.

Я принялась рассказывать про Рыжего, Артема, Вову и мрачного Егорку. Катя слушала, раскрыв рот, как будто я читаю ей самый увлекательный роман, подскакивала и восклицала: «Ой, как в кино!».

А потом я посмотрела на Егора. Он сидел, откинувшись на спинку кресла, и смотрел в окно. Его лицо было каменным, но по напряженной линии его плеч и сжатым кулакам я поняла – ему было плохо. Очень плохо. Он молчал, не перебивал, но вся его поза кричала о боли и ревности.

Мне стало его искренне жаль. Я не хотела причинять ему боль, я ценила его как друга. Но я ничего не могла поделать со своими чувствами. И он, кажется, понимал это. Он не сказал ничего плохого о Диме, не стал отговаривать меня или язвить. Он просто молча переваривал свою боль, и от этого становилось еще тяжелее.