Вопреки всему будешь моей

7

Неделя пролетела как один миг, окрашенный в золотистые тона надежды и растущей привязанности. Каждый день в школе был теперь не испытанием, а приключением. Дима стал для меня ближе. Мы сидели за одной партой, и его плечо было точкой опоры в бушующем море новых правил и чужих взглядов. На переменах он не отпускал меня одну, таская с собой по школе – в столовую, где мы делили одну шоколадку, в холл, где его друзья, Вова, Рыжий и Артем, уже привычно включали меня в свой разговор, и даже на школьный двор, где мы, задыхаясь от смеха, кидались снежками.

Он заботился так естественно, что это не вызывало вопросов. Подносил чай, когда я зябко потирала руки, нес мой портфель, если видел, что я замедлила шаг. И с каждым таким жестом во мне таял лед страха. Я почти забыла о бледных лицах врачей и непонятных анализах. Почти.

Геля и ее свита наблюдали за этим со стороны, и их взгляды с каждым днем становились все холоднее и злее. Ревность Ангелины была ощутима, как запах перед грозой. Она не лезла открыто, пока Дима был рядом, ограничиваясь ядовитыми комментариями, которые тонули в общем шуме. Но я чувствовала ее ненависть, словно лезвие за спиной.

И вот настал тот день. Уроки кончились, Диму срочно вызвали к завучу – что-то связанное с предстоящей олимпиадой. Он извинился, пообещал быстро решить все дела и догнать меня. Я кивнула, стараясь не показать внезапно накатившую тревогу. Идти одной через школьный двор сейчас казалось плохой идеей.

Я вышла из школы и, поддавшись внезапному порыву, свернула не на главную дорогу, а на задворки, где тянулась узкая тропинка мимо старой, полуразрушенной котельной. Место было безлюдное, заваленное сугробами и окруженное голыми, скрюченными деревьями. Я думала, что это будет короче.

Я ошиблась.

Не успела я сделать и десяти шагов по утоптанному снегу, как из-за угла руин котельной вышли они. Пятеро. Во главе с Гелей. Они шли цепко, целясь в меня взглядами, словно стая волков.

Я попыталась обойти их, сердце заколотилось где-то в горле, но они окружили меня плотным кольцом.

– Куда это ты так спешишь, Ковалева? – голос Гели был сладким, как сироп, и токсичным, как цианид. – К своему Димочке?

Я не ответила, пытаясь найти брешь в их строю. Но они были быстрее. Кто-то схватил меня сзади за руки, кто-то толкнул в спину. Меня потащили внутрь разрушенного здания. В нос ударил запах плесени, пыли и старого железа. Стены были покрыты граффити, на полу валялись битые бутылки и мусор.

– Отстаньте от меня, – выдохнула я, и мой голос прозвучал жалко и слабо в этом каменном мешке.

Геля рассмеялась. Звук ее смеха отскакивал от голых стен.

– Ой, а что это мы такие храбрые? Думаешь, твой принц сейчас прискачет и спасет?

Она кивнула одной из своих подружек – полной, сильной девке по имени Таня. Та достала из-за пазухи ведро с водой. Ледяной водой. Прежде чем я успела среагировать, меня облили с ног до головы. Холод обжег кожу как огонь. Я ахнула, пытаясь стряхнуть воду, но руки меня держали крепко. Мокрая куртка и штаны с обувью тут же стали ледяными доспехами, прилипшими к телу.

– Держи ее крепче, – скомандовала Геля, а сама достала телефон. – Улыбочку, стерва! Буду показывать Диме, какая ты мокрая курица!

Вспышка камеры ослепила меня. Меня трясло от холода и унижения. Они тыкали в меня пальцами, кричали обидные прозвища: «сирота казанская», «подбирашка», «бледная моль».

– Отпустите, – прошептала я, пытаясь вырваться. Но чем сильнее я сопротивлялась, тем больнее они заламывали мне руки. Боль, острая и жгучая, заставила слезы навернуться на глаза. Но я сжала зубы. Я не закричу. Не покажу им свою боль.

Геля подошла вплотную, ее лицо исказила гримаса ненависти.

– Слушай сюда, курица. Дима – мой. Он был моим, пока ты не приперлась со своим кислым лицом. Ты все испортила. Но я все исправлю. Если ты подойдешь к нему ближе чем на метр, это видео увидят все. Включая директора. Я расскажу, как ты сама ко мне приставала. Поверят мне, а не тебе.

Потом ее взгляд скользнул по моей мокрой, облепившей фигуру куртке.

– Раздевайся. Хочу посмотреть, что в тебе такого нашла наша местная звезда.

В груди все сжалось от ужаса.

– Нет...

– Я сказала, раздевайся! – ее крик эхом разнесся по котельной.

Ко мне бросились еще две девочки. Они стали стаскивать с меня куртку. Я отбивалась как могла, но их было слишком много. Куртка с шумом упала в грязный снег. Потом пошла кофта. Я осталась в одной тонкой, мокрой насквозь блузке и джинсах. Мороз тут же впился в кожу тысячами иголок. Зубы выбивали дробь.

– Всё, – ухмыльнулась Геля. – И блузку долой. Чтобы запомнила, как лезть не в свое дело.

Я оглядела их лица. Кто-то смеялся, кто-то смотрел с тупым любопытством. Одна из девочек, та самая, что снимала все на телефон, продолжала свое дело, ее палец был уверенно прижат к экрану. Мне было до невозможного стыдно. Стыдно за эту ситуацию, за свою беспомощность, за эти взгляды. Это был стыд, который разъедал изнутри сильнее любого холода.

Под диким давлением, почти не осознавая своих действий, я медленно, с дрожащими пальцами, потянулась к верхней пуговице блузки. Слезы, которые я так старалась сдержать, покатились по щекам и тут же замерзали. Казалось, еще секунда – и я выполню этот унизительный приказ.

И в этот самый момент в проеме разрушенного входа появилась тень.

Он стоял там, заслоняя собой скучный зимний свет. Высокий, с лицом, высеченным из камня. Его обычно ясные голубые глаза были темными и абсолютно пустыми. В них бушевала тихая, холодная ярость, страшнее любого крика. Он смотрел на эту сцену, и, казалось, воздух вокруг него закипал.

– Геля, – произнес он тихо, но так, что ее имя прозвучало как приговор. – Ты что, совсем охренела?

Словно по мановению волшебной палочки, лица Гели и ее подружек перекосились. Наглые ухмылки сменились масками испуга и попыткой тут же сделать вид, что они здесь просто так, случайно. Они отпустили мои руки, отшатнулись, как от прокаженной. Таня, та самая, что держала меня, даже подняла ладони в защитном жесте.