Вопреки всему будешь моей

10

Мы зашли в маленькую кофейню по пути. Я взяла какао с зефиром, Дима – двойной американо. Пар поднимался от наших стаканчиков, создавая хрупкую, уютную иллюзию безопасности. Мы несли их в сквер, как обереги от всего внешнего мира.

Тихий, почти безлюдный сквер встретил нас хлопьями снега, которые медленно падали на заснеженные тропы. Мы нашли скамейку в самом укромном уголке, скрытую голыми ветвями раскидистого клена. Подложили рюкзаки и сели. Молчание повисло не неловкое, а трепетное, полное невысказанного.

Я смотрела на пар, поднимающийся от моего какао, и набралась смелости. Голос мой прозвучал тихо.

– Дима... Мне страшно, – он повернулся ко мне, и я не отводила взгляд, боясь, что если прервусь, больше не решусь. – Я боюсь, что все, что между нами... для тебя просто забавный эпизод. А там, в прошлом, осталась... настоящая любовь.

Он долго смотрел на меня, его лицо было серьезным. Потом он глубоко вздохнул, и его взгляд ушел куда-то вдаль, в прошлое.

– Настоящая? – он горько усмехнулся. – Детская, наивная. Я думал, да. А она... Алиса считала иначе.

Он сделал глоток кофе, будто пытаясь смыть горечь воспоминаний.

– После выпускного в девятом, помню, мы гуляли вот так же. А на следующий день она сказала, что уезжает. Сказала... что мы «из разных миров». Что ее мир – это дорогие курорты, перспективы и блеск, а мой – это «заурядное болотце». Что я ей не пара. И что она достойна лучшего.

Я слушала, и сердце мое разрывалось пополам – от боли за него и от жгучей ненависти к той, что так его унизила.

– А Геля... – он покачал головой. – Геля просто пыталась добиться меня. Она была на седьмом небе, когда ее главная соперница исчезла. Целый год она была у меня за спиной. Да, она мне нравилась... но не как партнер. Как человек – веселая, своенравная. Но после того, как она посмела тронуть тебя... я больше не желаю знать ее. Честно.

Он посмотрел на меня прямо, и в его глазах не было тени лжи.

– После Алисы я думал, что больше никого не пущу в себя. Не смогу. Доверие... оно было сломано. Но вот с тобой... – его голос смягчился, стал почти шепотом. – С тобой все перевернулось. Как-то само собой. После того самого дня, когда мы впервые встретились и ты чуть не упала.

Я почувствовала, как по щекам разливается горячий румянец. Я опустила глаза, не в силах выдержать интенсивность его взгляда.

– Да, мы знакомы еще очень мало, – продолжал он, и его слова звучали как самая сладкая музыка. – Наверное, рано говорить даже такие слова. Но на данном этапе... я чувствую именно это. Меня к тебе тянет. Очень. Мне не страшно с тобой. И я... я не боюсь получить от тебя нож в спину.

В груди у меня что-то расправило крылья. Это было сильнее, чем просто «нравится». Это было признание в самом главном – в доверии. В порыве счастья я неловко потянулась к нему, чтобы обнять, забыв о стаканчике в руке...

И в этот самый миг из-за деревьев появилась она.

Алиса.

Она шла прямо на нас, и по ее щекам текли настоящие слезы. Волосы были растрепаны, дорогая куртка расстегнута. Она выглядела абсолютно разбитой.

– Дима... – ее голос сорвался на надтреснутый шепот. Она остановилась в паре шагов, обхватив себя за плечи, будто замерзая. – Прости... я не могла... не прийти. Я везде искала тебя.

Я замерла, рука так и осталась висеть в воздухе. Все то тепло, что только что наполняло меня, выморозилось в один миг.

– Я не могу так... – она всхлипнула, глядя на него полными слез глазами. – Я все осознала. Как я была слепа. Как я разрушила нас... наше счастье.

Она сделала шаг ближе, и ее пальцы вцепились в его рукав с отчаянной силой.

– Ты не представляешь, как мне тяжело. Все эти месяцы... я думала только о тебе. О том, как я была неправа. Мы не из разных миров, Дима! Это была глупость, детская чушь! Я испортила все... Меня родители заставили!

Она рыдала теперь уже по-настоящему, ее плечи тряслись. И это не было игрой. Это была агония гордости, смешанная с отчаянным расчетом. Она давила на самое больное – на его старую обиду, на его мужское желание быть «достаточно хорошим».

Я смотрела на Диму. Его лицо снова стало каменным, но не твердым, а скорее... застиранным. Он смотрел на плачущую Алису, и в его глазах читалась не злость, а мучительная растерянность. Он не отталкивал ее. Он просто сидел, позволяя ей висеть на своем рукаве, и эта его пассивность была для меня страшнее любой ярости.

Все его слова, сказанные минуту назад – «не боюсь получить нож в спину», «все перевернулось» – начали таять у меня на глазах, растворяясь в соленой горечи ее слез. Внутреннее напряжение сжало горло так, что я не могла издать ни звука. Я могла только наблюдать. И ждать. Ждать, что же он скажет. И бояться, что этот спектакль стоил ему дороже, чем наша хрупкая, едва родившаяся реальность.

Алиса всхлипнула, ее пальцы все еще впивались в рукав Димы, словно она тонула, а он был ее последней соломинкой.

– Ты не понимаешь... – ее голос дрожал, слезы текли ручьем, смешиваясь с дорогой тональной основой. – Родители... они заставили! Они твердили, что ты мне не пара! Что твоя семья обычная, никаких перспектив, никакого будущего! Что ты... что ты просто будешь использовать наше положение, наши связи! Они хотели для меня кого-то богатого, статного, из нашего круга... А я... я была мелкой и глупой, я их послушала!

Она говорила так искренне, с такой болью в голосе, что у меня сердце упало. Правда? Неужели все так и было? Не ее высокомерие, а давление семьи? Значит, она и правда его любила. Любила так, что год спустя пришла с повинной, униженная и плачущая. И если это правда... то он может ее понять. Понять и... простить. Ведь ее вина уже не казалась такой чудовищной, она становилась трагичной. Мои собственные надежды начали рассыпаться в прах, уступая место леденящему страху.

Но тут заговорил Дима. Его голос прозвучал не громко, но с такой невероятной, стальной твердостью, что воздух вокруг, казалось, задрожал.