Вопреки всему будешь моей

15

Следующее утро пришло не как облегчение, а как продолжение кошмара. Я проснулась от того, что голова раскалывалась, будто по ней проехался каток, а веки были тяжелыми и опухшими от прошедших слез. Каждый мускул ныл, но это была не та знакомая слабость от болезни. Это была усталость от горя, вымотавшая душу до дна.

Родители разбудили меня тихо, с такими же уставшими лицами.

– Как ты себя чувствуешь? Что-нибудь нужно? – спросила мама, ее голос дрогнул.

– Нормально, – соврала я, глядя в пол. – Ничего не нужно, спасибо.

Они ушли на работу, оставив меня одну с наказом «себя не нагружать». Сегодня был выходной, и впервые за долгое время я была этому безумно рада. Хоть один день, когда я не увижу Диму в школе. Один день передышки, чтобы собрать осколки себя и хоть как-то подготовиться к тому, что ждет меня в понедельник.

Но мысль о школе вызвала другую, такую же неотложную. Катя и Егор. Они не знали ничего. Вчера, пока мой мир рушился, они, наверное, представляли, как я парю от счастья. Их нужно было предупредить. Прервать эту иллюзию, пока она не зашла слишком далеко.

Я схватила телефон. Пальцы дрожали, когда я набирала сообщение Кате.

«Кать, нам нужно срочно встретиться. Очень»

Ответ пришел почти мгновенно, будто она ждала.

«Уже едем с Егором. Будем у твоего дома через час»

Они были моими самыми верными друзьями. Они чувствовали, что что-то не так.

Ровно через час я выглянула в окно и увидела их у подъезда. Катя переминалась с ноги на ногу, а Егор стоял неподвижно, засунув руки в карманы, его поза выдавала напряжение.

Я натянула первое попавшееся пальто и спустилась вниз. Воздух встретил меня пронзительной свежестью, от которой слезились и без того воспаленные глаза.

– Привет, – тихо сказала Катя, ее взгляд сразу же выхватил мое перекошенное горем лицо, а затем обняла. Егор лишь кивнул, его глаза сузились, становясь похожими на щелочки.

– Пройдемся? – предложила я, и голос мой звучал хрипло. – Нам нужно поговорить. И... это будет непросто.

Мы свернули в сторону безлюдного сквера. Снег хрустел под ногами, а в груди у меня колотилось сердце, отстукивая обратный отсчет до того момента, когда мне придется все им выложить. С чего начать? С диагноза? С того, что я отшила Диму? Все было так переплетено в один тугой, болезненный клубок, что я сама не знала, за какую ниточку потянуть первой. Я шла между ними, чувствуя их теплое, живое присутствие, и понимала, что сейчас разрушу и их мир. И от этой мысли внутри все сжималось еще сильнее.

Катя не выдержала и первой нарушила тягостное молчание, схватив меня за рукав.

– Ну же, Сонь, не томи! Что случилось? Что-то между вами с Димой? – в ее глазах читалась неподдельная тревога.

Я перевела взгляд с ее встревоженного лица на Егора. Он молчал, но его внимательный, сосредоточенный взгляд говорил, что он весь в ожидании. Я закрыла глаза на секунду и выдохнула, выпуская из себя часть той тяжести, что давила на грудь.

И я начала говорить. Сначала медленно, сбивчиво, подбирая слова, которых не существовало, чтобы описать этот ужас. Я рассказала им про больницу, про бесконечные анализы. Потом прозвучало главное – апластическая анемия. Я видела, как их лица сначала вытягиваются от непонимания, а потом, по мере того как я объясняла, что это значит – «костный мозг не работает», «смертельно опасно», «нужна трансплантация» – на них медленно наползала тень шока и ужаса.

– Осталось... не так долго, – прошептала я, и голос дрогнул. – Если донор не найдется.

Затем, сквозь слезы, я выложила вторую часть своего горя. Про Диму. Про то, как я не смогла сказать ему правду. Про то жестокое, лживое сообщение, которое я отправила, чтобы оттолкнуть его.

Когда я замолчала, повисла тишина, густая и оглушительная. А потом Катя ахнула, и ее объятия сдавили меня так сильно, что на мгновение перехватило дыхание.

– Дура! – выдохнула она, и в ее голосе слышались и слезы, и злость, и бесконечная нежность. – Дура ты такая! Как ты могла... Мы же с тобой! Мы всегда с тобой!

Потом к нам присоединился Егор. Его объятия были другими – не такими порывистыми, но такими же крепкими, надежными, как скала. В этот момент они были не просто друзьями. Они были моим щитом.

– Все будет хорошо, – твердо сказала Катя, вытирая свои слезы и мои. – Слышишь? Все. Ты не одна. Мы ни за что тебя не оставим.

Я смотрела на них – на Катю с ее безудержной искренностью и на Егора, чье молчаливое участие всегда было такой опорой. Они были в шоке. Эта новость свалилась на них, как снег на голову, руша все их представления о моем «счастливом вчера». Но они не отшатнулись. Не испугались. Они просто были рядом.

И мне стало... приятно. Горько, больно, но приятно оттого, что я не одна в этой пустоте.

И тут Егор заговорил. Его низкий, спокойный голос прозвучал с необычной для него мягкостью:

– Ты для нас дорога, Соня. Как близкий человек. Мы от тебя не отвернемся, – он посмотрел на меня прямо, и в его глазах не было ни капли сомнения или жалости. Была лишь суровая, мужская решимость. – Если что-то нужно будет, ты обязательно скажи. Но о плохом... даже не смей думать.

Эти простые слова тронули меня до глубины души. Я смотрела на него, на этого молчаливого, верного друга, и в горле снова встал ком.

Ох, Егор... какой же ты хороший человек. И как жаль... как жаль, что у меня не получается разглядеть в тебе больше, чем друга.

А потом, придя немного в себя, они начали твердить одно. Но они не понимали. Ни Катя, ни Егор.

Они говорили правильные, благородные слова: «Он должен знать», «Ты поступаешь неправильно», «На его месте я бы хотел знать». Каждое слово било в одну и ту же точку, раскачивая мою уверенность, как тайфун хлипкое деревце.

Я стояла на своем, пыталась объяснить им эту простую, как камень в груди, истину: мое молчание – это последний подарок, последняя жертва ради него. Чтобы его глаза не потухли, чтобы в них не появилась эта ужасная, едкая жалость. Я уже почти смирилась. Смирилась с тем, что мой мир сузился до больничных палат и ожидания, а его – остался большим, светлым и должен таким остаться.