Вопреки всему будешь моей

17

Прошло пару дней, а в моём мире ничего не изменилось. Только стало плотнее. Воздух в школьных коридорах теперь казался густым, как сироп, из-за взглядов. Они цеплялись за меня на каждом шагу: колючие, насмешливые, оценивающие.

Шёпот за спиной превратился в привычный гулкий фон, из которого то и дело выплывали обрывки фраз с моей фамилией. Колкости сыпались как горох об стену – я уже даже не вздрагивала, просто принимала их, как принимаешь холодный дождь без зонта.

Но хуже всего была не Алиса с её ледяными намёками, и не Геля с её подлым хихиканьем. Хуже всего был он. Дима.

Он не участвовал. Нет. Он просто… наблюдал. И бывало, в самый кульминационный момент какой-нибудь «шутки» от его друзей – когда роняли мой учебник в лужу или громко обсуждали, «с кем бы она теперь» – на его губах появлялась улыбка. Не широкая, не злая. Скорее, снисходительная. Усмешка человека, который видит что-то забавное и немного жалкое. И эта усмешка резала больнее любых слов. Она отнимала последнюю надежду. Значит, он действительно поверил. Значит, я стала для него посмешищем. Вчера я поймала этот взгляд после того, как кто-то «случайно» толкнул меня в столовой, и у меня из рук вылетела ложка. Он стоял вдалеке, с Артёмом, и просто ухмыльнулся, качнув головой. В тот момент внутри что-то окончательно переломилось и замерло.

Сегодня я искала убежище. На большой перемене рванула в самый дальний женский туалет на втором этаже, тот, что рядом с кабинетом черчения, куда редко кто заходит. Там было тихо, пахло хлоркой и сыростью. Я уткнулась лицом в ладони, прислонившись к раковине, пытаясь хоть на три минуты выключиться.

Потом за спиной заскрипела дверь. Шаги. Я не обернулась. Пусть кто угодно. Лишь бы не трогали.

И услышала голоса. Низкий басок и хихиканье. Не женские. Мужские. Лёд пробежал по спине, прежде чем успела осознать почему.

Я резко обернулась.

В дверном проёме стоял Рома. Парень из параллели. Не самый близкий друг Димы, но тот, кто всегда тусовался где-то на подхвате, с колючим взглядом и вечной усмешкой.

– Ну привет, цыпа Ковалёва, – бросил он, и дверь за его спиной прикрылась.

Сердце ушло в пятки.

– Тебя Дима подослал? Или кто-то из его подружек-куриц? – выпалила я, пытаясь выдать за дерзость нарастающую панику.

Он хмыкнул, сделав шаг вперёд. Пространство туалета внезапно стало крошечным и душным.

– Да никто меня не подзывал. Сам пришёл. Хочу кое-что.

Его глаза поползли по мне – медленно, нагло, задерживаясь в районе закрытого декольте, на бёдрах. Мне стало физически не по себе, будто по коже прополз слизняк.

– Рома, выйди отсюда, пожалуйста, это же женский...

Не слушая, он резко наступил, схватил меня за запястье. Его пальцы впились в кожу, как тиски. Я вскрикнула от неожиданности и боли, но он уже проталкивал меня вглубь, к глухой стене под запотевшим окном.

– Вот тут в самый раз. И освещение хорошее, – бросил он, оглядывая место, как режиссёр.

Я начала трястись. Мелкой, предательской дрожью, которую невозможно было остановить. Ком в горле мешал дышать.

– Я сейчас крикну, или сюда обязательно зайдут девочки, учителя, – попыталась выдать угрозу, но голос предательски дрогнул и сорвался на шёпот.

Он фыркнул.

– Там снаружи стоят и никого не пускают, пока я не сделаю одно дело.

Ужас, липкий и холодный, обволок всё внутри. Он подошёл вплотную, прижал меня к холодной кафельной плитке своим телом. Я зажмурилась, отворачиваясь. Он наклонился, и его дыхание коснулось шеи. Он... понюхал меня. Вдыхал запах моей блузки у ворота. Отвращение подкатило к горлу.

И тут он внезапно отступил. Шаг, два. С облегчением я открыла глаза, но оно длилось секунду. Он засунул руку в карман и достал телефон.

– А теперь сними блузку.

Мир остановился. Звуки пропали.

– Покажи, какая ты на самом деле, Ковалёва. Покажи своё нутро, а не ту, кем пытаешься себя выставить.

Он навёл на меня камеру. На его лице играла безумная, победная ухмылка. Глаза горели грязным азартом. А у меня слёзы, наконец, прорвались, горячими ручьями потекли по щекам, смывая всю мою дурацкую, ненужную маскировку.

– Ну чего замерла? У меня память на телефоне не бесконечная. Быстрей давай.

Воздух перестал поступать. Я пыталась вдохнуть, но в груди было сплошное онемение. Выбора нет. Это конец. Публичный, цифровой, вечный позор. Я чувствовала, как по мне ползут десятки чужих глаз из этого экрана.

Медленно, будто под водой, я подняла дрожащие руки к верхней пуговице блузки. Пальцы не слушались, скользили.

Щёлк.

Первая пуговица расстегнулась.

Щёлк.

Вторая.

Я замерла, не в силах двинуться дальше. Под кафелем гулко стучало сердце.

– Ну же! Че как в первый раз? В тем более у тебя есть что показать, так делай это с гордостью! – подначил он, двигая телефоном, чтобы поймать лучший ракурс.

«Да пошёл ты», – хотелось закричать, но язык прилип к нёбу. Я потянулась к третьей пуговице. Ещё мгновение, и он увидит. Увидит всё. И тогда...

Но тут дверь в туалет с такой силой распахнулась, что её ручка, звеня, врезалась в стену. Я вздрогнула, вжавшись в стену, и подняла глаза.

В проёме, залитый светом из коридора, стоял Вова. Высокий, широкоплечий, с лицом, на котором не было ни тени его обычной спокойной усмешки. Только каменная, абсолютная ярость.

Его взгляд метнулся от Ромы с телефоном ко мне – к моим дрожащим рукам на расстёгнутой блузке, к лицу, залитому слезами. Что-то в нём затрещало.

Рома обернулся, и его наглое выражение на секунду сменилось на растерянность.

– Вован, прикинь, она еще и ломается! Помоги, а..

Он не договорил.

Вова двинулся. Не побежал, а именно двинулся – стремительно и неотвратимо, как лавина. Одной рукой он выбил телефон из руки Ромы. Тот со звоном отлетел в угол. Второй рукой Вова схватил Рому за шиворот рубахи, с силой провернул и с размаху вдавил его лицом в ту же холодную стену, у которой только что стояла я.