Вопреки всему будешь моей

19

Знаете, как оказалось, ко всему можно привыкнуть. Даже к плохому. К боли. К невыносимой, как изначально казалось, ситуации. Травля стала фоном, белым шумом моего существования. Подколки, шёпот, «случайно» отнятый стул – я на них почти не реагирую. Просто принимаю, как дождь или ветер. Во мне будто выключили какую-то кнопку, отвечающую за стыд и гнев. Осталась только усталость и это ледяное, наблюдающее спокойствие.

Но к одному я точно не могу привыкнуть. К постоянной переменчивости. Она пугает. Сильнее всего. Страх неизвестности – он хуже даже самой плохой известности.

Именно так и ведёт себя Дима.

Я знаю, что он ненавидит меня. Презирает. Уверен, что я легкомысленная дура, которая играла с его чувствами и прыгает с парня на парня. В его взглядах, когда они скользят мимо, – ледяная стена. Когда он смотрит, как Алиса висит у него на плече, в его позе читается демонстративное «смотри, у меня всё хорошо, я перешагнул». И я верю этому. Верю всей этой картине.

Но потом...

Был последний урок – литература. Я сидела у окна, глядя на капли весеннего дождя, стекающие по стеклу. В классе стояла сонная, прерываемая монотонным голосом учительницы. Мне вдруг резко стало плохо. Не по-настоящему плохо, не так, чтобы терять сознание. Просто накатила такая волна слабости и головокружения, что мир поплыл перед глазами. Я судорожно сглотнула, уцепившись пальцами за край стола, стараясь дышать глубже.

Так, Соня... Просто посиди, пройдет.

Но не прошло. Стало только хуже. В ушах зазвенело. Я поняла, что мне срочно нужен воздух и нужно выйти, пока не стало совсем позорно.

Подняв руку и пробормотав что-то невнятное о том, что плохо себя чувствую, я пошатываясь встала. Все повернулись ко мне. В том числе и он приковал на мне взгляд. И в нем не было ни злорадства, ни любопытства. Была мгновенная, острая настороженность.

Я кое-как добралась до двери, вышла в коридор и, почти не помня как, дошла до туалета. Опёрлась о раковину, глотая ртом холодный, влажный воздух. Голова кружилась, в висках стучало. Я закрыла глаза, просто стараясь переждать этот приступ.

Через несколько минут стало чуть легче. Я умылась ледяной водой, посмотрела на своё мокрое, смертельно бледное отражение.

Соберись.

Дойди до конца дня. Дотерпи.

Я вышла из туалета, решив не возвращаться на урок, а просто дождаться звонка в коридоре. И тут я увидела его.

Дима стоял прямо напротив, прислонившись к стене. Он был один. Руки в карманах, взгляд пристальный и тяжёлый. Он будто ждал. Ждал именно меня.

Сердце ёкнуло и ушло в пятки. Что ему нужно? Пришёл добить? Насмехнуться над тем, как я «притворяюсь»?

Я попыталась пройти мимо, опустив глаза.

– Ковалёва.

Его голос был тихим, но твёрдым. Он остановил меня, как физическая преграда.

Я замерла, не поворачиваясь.

– Что? – выдавила я, и мой голос прозвучал хрипло и слабо.

Он оттолкнулся от стены и сделал шаг ко мне. Не агрессивный. Просто сократил расстояние. Теперь он был так близко, что я видела мельчайшие детали – идеально выглаженную рубашку, напряжённую линию скул, тень от длинных ресниц.

Я попыталась пройти мимо, сделав вид, что не хочу с ним разговаривать.

А затем сильная, твёрдая рука схватила меня за локоть. Не грубо, но без возможности вырваться.

– Что ты делаешь?! – выдохнула я, но мой протест прозвучал как жалкий шепот.

Он не ответил. Его лицо было напряжённым и нечитаемым. Он просто развернулся и поволок меня за собой по коридору, прочь от туалета и нашего класса.

– Куда ты меня тащишь? Дима!

Мои пятки скользили по линолеуму. Я пыталась упираться, но у меня не было сил даже на это. К тому же, его хватка была как стальные тиски – не причиняла боли, но и не оставляла выбора.

Он молчал. Тяжёлым, звенящим молчанием, которое было страшнее любых слов. Мы миновали поворот, и он резко свернул к пожарному выходу – к лестничному пролёту. Сейчас здесь никого не было. Только запах сырости, пыли и затхлого воздуха.

Он втащил меня под самую лестницу, в глухую нишу, где царил полумрак, и только пыльные лучи с верхних окон пробивались сквозь решётку. И наконец отпустил.

Мы стояли друг напротив друга, в двух шагах. Его грудь тяжело вздымалась, и я поняла, что он тоже не в себе. Не от физического усилия – от чего-то другого. Он дышал так, будто только что пробежал марафон, а в его глазах бушевала настоящая буря. Никакого льда, никакой маски. Только сбитое дыхание и взгляд, который прожигал меня насквозь.

Я прислонилась спиной к холодной бетонной стене, будто ища опору. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет.

Страх? Да. Но не тот, животный страх перед Ромой в туалете. Другой. Острый, щемящий, полный предчувствия.

Он смотрел на меня, не отрываясь. Смотрел так, будто видел впервые. Видел не «Ковалёву-предательницу», а что-то ещё.

– Что с тобой? – наконец вырвалось у него. Голос был низким, хриплым, почти сорванным. В нём не было обвинения. Там была какая-то отчаянная, вымученная тревога.

Я открыла рот, но не смогла издать ни звука. Сейчас я боролась внутри со своими эмоциями, которые вот-вот выйдут на ружу и он увидит мои слабые слёзы.

– Отстань, – прошептала я. – Просто… отстань.

Но он не отстал. Он сделал шаг вперёд, сократив и без того крошечное расстояние между нами и снова стал держать меня.

– Зря ты сюда пришла, – процедил он мне в ухо, сильно держа за запястья в укромном месте под лестницей. – Для чего ты сюда перевелась, а?

– Отпусти! – рыпаюсь.

– Со мной твои игры не прокатят. Будешь играть в мои.

Я посмотрела с диким ужасом в его глаза, они пылали азартом и огнём. В них больше не было той влюблённости, что была раньше. Мне стало очень страшно.

– Теперь ты моя. Вопреки всему. А откажешься – знаешь чем это закончится, – он говорил уверенно и я знала, что он не шутит.

Знала, про что он говорит. Как раз про издевательства, и что они станут лишь хуже, позорнее. Я попала в тупик.