Вопреки всему будешь моей

20

Мы шли по улице, и это шествие ощущалось как парад под прицелом десятков глаз. Сначала по школьному двору, потом мимо палаток с шаурмой, где всегда тусовались старшеклассники. Взгляды цеплялись, как колючки. Шёпот, приглушённый смешок, чьё-то громкое «ого, она опять с ним?!».

Но это была просто пыль. Мне было уже всё равно, что они думают. Их мнение растворилось в огромной, ледяной луже страха и непонимания, в которой я барахталась.

Единственный взгляд, который заставил меня внутренне сжаться, был взгляд Алисы. Она стояла у ворот школы, обняв себя за плечи, и смотрела нам вслед. В её глазах не было ненависти. Была растерянность. Полное, оглушительное непонимание. Как будто её мирок, где она снова была почти что рядом с ним, только что рухнул безо всякого предупреждения. Мне вдруг стало её жаль. Дико, нелепо жаль. Потому что я слишком хорошо понимала, что она чувствовала в этот момент. Это чувство выбитой из-под ног почвы, когда земля уходит, а ты остаёшься висеть в пустоте.

Потом мой взгляд упёрся в него. Он шёл слегла впереди, его спина была прямой, почти армейской выправки. На его плече болтались два наших рюкзака. Его лицо изображало спокойную, почти скучающую уверенность. Равнодушие, отточенное как лезвие. Но его рука... Его рука сжимала мою кисть так крепко, так властно, что пальцы немели. Он не просто вёл меня. Он указывал путь. Как охотник ведёт свою наконец-то пойманную добычу. Мне было страшно. Но страх уже отступил на второй план, уступив место глубокому, оглушающему шоку. Мой мозг отчаянно пытался обработать данные, но система давала сбой.

Зачем? Что это за игра? Что он задумал? И главное – о чём он собирается говорить с глазу на глаз у себя дома? Мыслей было миллион, догадок сотни, а ответов ноль. Абсолютная, звенящая пустота.

Мы подошли к знакомой пятиэтажке. Он молча отпер дверь подъезда, пропустил меня вперёд. Лестница, запах кошачьего корма и старого линолеума. Ещё одна дверь – уже его квартиры. Он толкнул её ключом.

Тишина. Пустота. Не гнетущая, а… ожидающая. В прихожей пахло чистотой, мужским гелем для душа и едва уловимым запахом домашней еды.

– Родители на работе, – бросил он как бы между прочим, снимая куртку. Голос был обычным, бытовым, что пугало ещё больше.

Я застыла, как истукан. Ноги, казалось, приросли к половику. Нужно было снять обувь. Простой, повседневный жест, который сейчас казался невероятно сложным ритуалом. Я наклонилась, пальцы плохо слушались, шнурки развязались с трудом.

Дима тем временем молча снял с плеча оба рюкзака и отнёс их куда-то в глубь квартиры – наверное, в свою комнату. Потом его шаги направились на кухню. Послышался звук открывающегося холодильника, стук посуды.

– Ты голодна? – его голос донёсся из-за угла, такой обыденный, что у меня ёкнуло сердце. – Будешь чай или кофе?

Я не ответила. Просто стояла, глядя на свои носки на кафельном полу.

Через мгновение он появился в дверном проёме кухни, опёршись о косяк. Его взгляд был тяжёлым, оценивающим.

– Так и будешь тут стоять как вкопанная? Или нужно особое приглашение? – в его тоне снова проскользнула та самая опасная, властная нотка, но сейчас она была приглушена домашней обстановкой.

Я сглотнула, заставив себя прийти в себя.

– Я… Да… Немного голодна. Буду чай, спасибо.

Он кивнул, коротко и деловито, и снова скрылся на кухне. Я, наконец, заставила ноги двигаться и прошла в ванную. Нужно было умыться. Смыть с лица пыль этого дня, этого шествия, этот шок.

Включила воду. Звук её бега перекрывал тишину квартиры, но не мог заглушить доносившиеся с кухни звуки: шипение чайника, звон ложки о фарфор, лёгкий стук ножа по разделочной доске. Обычные, уютные звуки, которые входили в жуткий диссонанс с тем, что происходило у меня в душе.

Я наклонилась над раковиной и посмотрела в зеркало. Обычное лицо. Нет, не обычное. Слишком бледное. Кожа почти прозрачная, синеватые прожилки у висков. Глаза – огромные, испуганные, с красноватыми прожилками у внутренних уголков. Взгляд потерянный, как у загнанного зверька. Щёки горели от стыда и смущения. Я сделала воду холоднее и плеснула её на лицо. Ледяные капли стекали по шее под кофту, заставляя вздрогнуть. Потом я достала из кармана тональный крем и легонько, кончиками пальцев, замазала самые тёмные тени под глазами.

Вот так-то лучше.

Вышла из ванной и направилась на кухню, плетясь как на эшафот.

На кухонном столе уже стояли две кружки с дымящимся чаем. В каждой плавала тонкая долька лимона. Рядом – тарелка с горячими бутербродами: хлеб, колбаса, плавленый сыр, сверху тонкий ломтик помидора и зелень. Пахло очень маняще и вкусно. Абсурд.

Дима сидел уже на своём месте, отпивал из кружки, глядя куда-то в окно. Он обернулся, когда я замерла в дверях.

– Садись и ешь. Ничего я не отравил и не подмешал, – сказал он сухо, но без злобы. Просто констатация факта.

– Я… я… и не думала ничего такого, – честно выпалила я и, наконец, подошла и села на стул напротив него.

Между нами была всего лишь ширина стола. Я взяла свою кружку, чтобы согреть дрожащие пальцы. Чай был горячим, обжигающим. Ароматным.

Я взяла ломтик бутерброда. Руки предательски тряслись, и крошки сыпались на тарелку. Было невероятно тяжело. Невыносимо некомфортно. Сидеть здесь, в его доме, пить его чай, есть его бутерброды, делать вид, что это какая-то нормальная ситуация. После всего, что он сказал под лестницей. Это была тихая пытка ожидания. Ожидания разговора, который должен был вот-вот начаться. Ожидания, когда с его губ слетит очередная безумная фраза, которая перевернёт мой мир с ног на голову.

Я ела маленькими кусочками, почти не чувствуя вкуса, и украдкой смотрела на него. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел на меня. Не пристально, а скорее задумчиво. Будто видел не меня, а какую-то сложную головоломку, которую наконец-то можно разглядывать вблизи, не спеша. В его взгляде не было сейчас ни азарта, ни злобы. Была какая-то усталая, тяжёлая сосредоточенность.