Вопреки всему будешь моей

22

Утро следующего дня было обманчиво спокойным. Я вышла из подъезда, вдохнула чуть теплый мартовский воздух, полный предчувствия весны, и… обнаружила пустоту. Нет чёрной куртки, прислонённой к стене дома. Нет привычного взгляда в воздухе. Нет его.

Сердце странно ёкнуло – не от облегчения, а от чего-то похожего на досадное разочарование. Хотя ведь я должна радоваться, правда?

Я огляделась, будто он мог выскочить из-за угла. Но улица была пустынна. Тишина, нарушаемая только шумом редких машин, вдруг показалась громкой и угрожающей.

Тогда в кармане завибрировал телефон. Сообщение от него.

«Заболел. Не будет пару дней. Но это не значит, что ты можешь самовольничать. Я так же заберу тебя сегодня».

Коротко. Сухо. Без лишних слов. Приказ, а не информирование.

Мои пальцы сами вывели ответ, пока мозг анализировал странную пустоту внутри:

«Хорошо, давай выздоравливай».

Я вновь посмотрела на его сообщение. Обрадовало ли меня это? Если честно… то нет. Совсем нет. В этом осознании была какая-то жуткая, извращённая правда. Я не хотела этой передышки.

Я хотела его компании. Даже такой. Извращённой, властной, невыносимой. Потому что с ним, в этом безумном сценарии, где он был режиссёром, существовали хоть какие-то правила. Пусть искажённые, пусть унизительные, но правила. Пока он был рядом, всё остальные – Рыжий, Артём, Алиса, Геля и парочку других людей, весь этот шепчущий ад – отступал на второй план, все подавлялось силой его присутствия. Он был моим щитом, каким бы чудовищным и эгоистичным этот щит ни был.

А теперь… щита не будет.

Мысль ударила с новой силой, заставив похолодеть пальцы. Вдруг мне что-нибудь сделают? Вдруг сейчас все сорвутся с цепи именно в этот момент?

Образы всплыли перед глазами: туалет с Ромой, стул, залитый кофе, публичные насмешки в столовой. И теперь никого, кто мог бы холодным взглядом или одной фразой остановить это. Вова? Он помог однажды, но он не будет дежурить рядом постоянно. Он не объявил меня своей собственностью.

Ноги вдруг стали ватными, в глазах потемнело. Знакомое головокружение, предвестник слабости, накатило волной. Я схватилась за холодный металл перил у подъезда, чтобы не упасть. Дыхание стало частым и поверхностным. Не сейчас. Только не сейчас.

«Так, стоп, Соня, – прошипела я себе сквозь стиснутые зубы. – Ты немедленно подбираешь себя по кусочкам. Собираешь. Прямо сейчас».

Я заставила себя выпрямиться. Сделала глубокий, дрожащий вдох, потом ещё один. Он не вечен. Всего пара дней. Просто надо пережить.

Я представила его лицо – не то, растерянное из-под лестницы, а то, каменное, уверенное, с которым он вёл меня по улице. Что бы он сказал? Наверное, что-нибудь вроде:

«Боишься? Значит, правильно делаешь, что слушаешься».

Ирония ситуации почти заставила меня усмехнуться. Его безумный план работал даже в его отсутствие. Страх остаться без его «защиты» заставлял меня цепляться за правила его игры.

Я поправила рюкзак на плече, подняла подбородок и твёрдо зашагала в сторону школы. Шаг за шагом. Не показывая ни единой трещины.

Игнорируй всех. Как всегда. Делай вид, что он просто за углом, что он всё видит. Что если кто-то посмеет – ему потом ответит. Он ведь ответит, правда?

Это была новая, горькая надежда. Я шла по промёрзлому тротуару, чувствуя себя не брошенной, а… на задании. На временно-самостоятельном, очень опасном задании. И каждый мой шаг, каждый вздох, каждый удар сердца был теперь частью этой игры на выживание, в которую он меня втянул. И самое страшное было в том, что я уже не могла и не хотела из неё выходить. Потому что альтернатива – остаться одной в этом аду – была в тысячу раз страшнее.

Первые уроки прошли на удивление тихо. Тишина эта была густой и звенящей, как воздух перед грозой. Никто не бросал открытых оскорблений, не устраивал подколов у доски. Были только взгляды. Косые, быстрые, скользящие по мне. Как будто я была опасным, заразным объектом, которого пока решили не трогать, но внимательно наблюдают за угасанием.

Это должно было успокаивать. И в каком-то смысле успокаивало. Не нужно было тратить силы на ответ, на сдерживание дрожи. Но спокойствие было обманчивым. Оно не давало расслабиться, а лишь заставляло ждать.

Единственным островком чего-то отдалённо похожего на норму был Вова. Он появлялся на переменах у нашего класса, молча прислонялся к косяку двери и просто стоял, изредка перебрасываясь парой слов с кем-то из своих. Он не смотрел на меня, не подходил. Но его присутствие было ощутимо, как щит, выставленный на расстоянии. В столовой он сел за мой столик у окна, не спрашивая, кивнул в ответ на мой растерянный взгляд и молча принялся за еду. Мы не разговаривали. Он просто… был рядом. Я списала это на его странное чувство справедливости или, может, на обещание, данное где-то в глубине самому себе – присмотреть, пока Димы нет. Это было странно, но не пугающе. Скорее, горько-благодарно.

А потом, в середине скучного урока физики, когда я уже почти начала верить, что день пройдёт без сюрпризов, в кармане завибрировал телефон.

Сердце, привыкшее замирать при любом уведомлении, ёкнуло. Я украдкой достала его под партой. Сообщение от Егора.

«Выйди на перемене. Я возле твоей школы».

Слова на экране не складывались в смысл. Ком холодного ужаса встал в горле. Что он здесь делает? Мысли понеслись вихрем. Он хочет поговорить о той сцене с Димой? Но зачем сюда приезжать? Может, случилось что-то серьёзное? С Катей? С ним самим?

Я посмотрела на часы. До звонка целых двадцать минут. Они растянулись в вечность. Каждая секунда тикала в висках, наполненная ледяным предчувствием. Учитель что-то говорил о законах Ньютона, но слова были просто белым шумом. Всё моё существо было сфокусировано на этих минутах, на этом загадочном сообщении, на образе Егора, стоящего у чужих школьных ворот.

Когда прозвенел звонок, я сорвалась с места, как ошпаренная, не обращая внимания на удивлённые взгляды. Пробежала по коридору, сбежала по лестнице, почти не касаясь ступенек. В холле у главного входа было шумно и многолюдно, но я сразу увидела его.