Вопреки всему будешь моей

23

– Софья, мне очень жаль, но нам придётся оставить вас на некоторое время в больнице, понаблюдать за состоянием.

Слова врача врезались в сознание, но отскакивали, как горох от бетонной стены.

«Некоторое время». «Больница». Эти два понятия не желали складываться в моей реальности. Это была какая-то абсурдная шутка, чёрная и не смешная. Я не хотела этого слышать. Не могла принять.

– А можно ли… – мой голос прозвучал тонко, по-детски жалобно, – можно ли выбрать альтернативный вариант? Может, можно просто побыть дома? Я буду очень осторожна!

Я смотрела на врача, выискивая в его лице хоть каплю снисхождения. Но его взгляд был твёрдым, как скала, и в нём не было места для обсуждения.

– Софья, поймите правильно. Это ваше здоровье, и с ним шутки плохи. Особенно с вашим диагнозом. Вам вообще нужно быть настороже. Поэтому это не обсуждается.

«Особенно с вашим диагнозом». Фраза повисла в стерильном воздухе кабинета, как приговор. Воздух здесь пахнет совсем не так, как в школе. Здесь пахнет тоской, антисептиком и страхом.

Я вздохнула, и этот вздох вышел сдавленным, полным бессилия. Мамина рука легла мне на плечо, притягивая к себе. Её объятие было тёплым, но оно не могло согреть ледяной осколок, засевший где-то глубоко внутри.

– Дочка, это всего на неделю. Ничего серьёзного не случится, от программы не отстанешь, – она говорила быстро, успокаивающе, будто уговаривая не только меня, но и себя. – И не переживай, кроме классной руководительницы и директрисы никто не узнает, почему ты в больнице. Остальные будут думать, что ничего серьёзного.

Я слушала её утешительный лепет, но ум работал в своём, отдельном, тёмном режиме. Мысли неслись, цепляясь за самые острые, самые болезненные крючки.

Дима. Что он подумает, когда узнает? Был ли он на самом деле сегодня там? Что он чувствует?

Егор. Предатель. Тот, кого я считала близким другом. Он стоял там, в тени котельной, и извинялся. За что? За то, что сдал меня этой стерве? Да пошёл он со своими извинениями!

Алиса. Её безупречное, холодное лицо с торжествующей улыбкой. Она так легко всё разрулила. Сказала Егору то, что он хотел услышать, и повернула его против меня. Она играла в куклы, а мы все были её марионетками.

Их лица. Рыжий, Артём, эти двое из параллели… Их ухмылки, грязный смех, голос: «Поразвлечься с нами хочешь?..»

Так, стоп. Об этом я уж точно думать не хочу.

Я резко вдохнула, пытаясь выгнать из головы эти образы. Но страх, липкий и противный, уже успел расползтись по всему телу.

До меня долетели заключительные слова врача, будто из-за толстого стекла.

– …и поэтому мы приняли такое решение. А теперь можете проходить в свою палату, она чуть дальше по коридору, слева увидите единственную открытую дверь. С вами в палате будет лежать ещё девочка.

Я автоматически встала. Ноги были ватными. Родители что-то благодарно бормотали врачу, а потом взяли меня под руки, будто я была хрустальной вазой, и повели по длинному, бесконечному, ярко освещённому коридору.

Каждая дверь по бокам была закрыта. За некоторыми слышались приглушённые голоса, чьё-то тихое покашливание. Пахло всё тем же – стерильной чистотой и отчаянием.

Вот она – та самая единственная открытая дверь. Порог.

Мы переступили его. Я вошла в своё новое, временное, закрытое и ужасное санитарное жилище. Комната была небольшой, с двумя койками, тумбочками и жутко яркой лампой на потолке. На дальней кровати, подняв спинку, сидела девочка лет шести. Она была очень худая и бледная, почти прозрачная, с большими, как у диснеевской принцессы, глазами. На голове у неё была яркая, розовая косынка, скрывающая то, что я с первого взгляда поняла – отсутствие волос от химиотерапии. Она смотрела на меня с немым, взрослым интересом. Её мама сидела рядом, держала за руку и грустно улыбалась.

Моя мама начала раскладывать мои вещи на тумбочку. Папа пытался шутить, говоря что-то про «санаторий». А я просто стояла посреди комнаты, ощущая, как стены этой больницы смыкаются вокруг, отрезая меня от внешнего мира.

– Ладно, дочь, нам уже пора идти. Мы будем звонить каждый день, пару раз еще приедем завести некоторые вещи или фрукты, – сказала мама и чмокнула меня в лоб.

Я кивнула им, и они покинули палату. Мой взгляд направился на кровать, куда я решила присесть.

– Пливет! Как тебя зовут? – донёсся до меня детский голос.

Я подняла глаза и встретилась взглядом с той девочкой, её мама тоже посмотрела на меня.

– Привет. Меня зовут Соня, а тебя как? – тихо спросила.

– А меня зовут Маша! Лада знакомству, – она улыбнулась мне. – А это моя мама, ее зовут Оя!

Её мама засмеялась.

– Ольга, приятно познакомиться, – женщина кивнула мне. – Не пугайся и извини пожалуйста, она у меня девочка очень любопытная, общительная..

– Да что вы... Не переживайте! Я наоборот рада, что мне тут сильно скучно не будет.

– А у тебя тоже лак? Мне мама говолила что я сильнее лака и обязательно его выйглаю. Ведь я маленькая, мне еще лано умилать.

– Маша! Пожалуйста...

– Все в порядке! – попыталась успокоиться женщину. – Я все понимаю, ничего страшного.

Я взглянула на взволнованную женщину, у которой лицо покрылось красными пятнами, а девочка же смотрела в недоумении и не понимала, что не так она сказала.

– У меня не рак, но... Тоже очень не хорошая болезнь пытается играть со мной. И её я тоже обязательно выиграю! – сказала бодрым тоном, чтобы смягчить обстановку.

– Вы... Извините меня, мне нужно отойти, – на глазах женщины поступили слезы, она встала и быстро покинула палату.

– Мама часто плачет, и я не понимаю почему, – задумчиво протянула Маша.

– Твоя мама очень переживает за тебя, боится, вот ей и грустно.

– Но почему? Все же холошо и мне уже лучше. Плавда плишлось отлезать волосы. Доктол сказал, что так я точно вылечусь и мне станет лучше.

Я вздохнула.

У меня самой чуть слезы не подступили к глазам, а в горле встал ком.