Вопреки всему будешь моей

25

После уроков я думала меня ждет свобода и я спокойно пойду домой, но не тут то было!

– Сегодня делаешь уроки у меня. Ты уже вылечилась. Проект я сделал за нас. Теперь будешь «расплачиваться» за услугу.

Выбесило. Прямо взорвало изнутри тихим, бешеным гневом.

– Что значит «расплачиваться»? – вырвалось у меня, я остановилась, вырывая руку. – Я, конечно, понимаю… что ты как-то там меня… прикрываешь. Но не такой ценой! Это уже слишком!

Он лишь усмехнулся.

Холодно, беззвучно.

И бросил, как отчитавшемуся солдату:

– Напомнить, к чему может прийти твоя жизнь без этой «цены»? Ты ещё не так много делаешь.

Не честно! Грязно, подло и абсолютно не честно! В горле встал ком от бессильной ярости. Хотелось орать, бить его кулаками по этой каменной груди, требовать человечности.

А ещё… а ещё хотелось просто поговорить. Спросить: «Зачем? Зачем тебе это? Почему ты не можешь просто… отстать?» Ведь он мог бы быть как все. Мог бы смеяться со своими друзьями, проходя мимо. Но он этого не делал. В этом был главный парадокс, сводивший с ума.

Всю дорогу до его дома я копила в себе этот разговор. Выстраивала фразы, готовилась быть твёрдой. Но как только мы переступили порог его квартиры и очутились в знакомой, давящей тишине его комнаты, вся смелость улетучилась, как пар. Я замерла у порога, чувствуя, как подкашиваются ноги.

Боюсь. Боюсь услышать ответ. Боюсь, что он посмеётся. Сочтёт дурочкой.

Но вопрос уже вырывался наружу, подпитанный отчаянием.

– Дим… Слушай, я хочу знать…

Он сидел на диване, развалившись, голова запрокинута на спинку, глаза полуприкрыты. Лениво, будто после тяжёлого дня. На мои слова он лишь медленно поднял веки и уставился на меня. Взгляд был не острым, а тяжёлым, томным, полным какого-то снисходительного любопытства. Он окинул меня с ног до головы, и под этим взглядом я почувствовала себя не человеком, а экспонатом под стеклом. Всё внутри перевернулось, по коже побежала мелкая, предательская дрожь.

Я собралась с духом, чтобы продолжить, но он перебил, не меняя позы.

– Что это? – спросил он тихо, почти беззвучно.

Я растерялась, вопросительно взглянула на него. А он… он смотрел не в глаза. Его взгляд был прикован к области моей груди. Точнее, чуть ниже ключиц. Мне стало дико не по себе, щёки и шезаполыхали густым, позорным румянцем.

– Ты… ты о чём? – прошептала я, инстинктивно скрестив руки на груди.

Он вздохнул – не устало, а с раздражением. Поднялся с дивана и за два шага оказался передо мной, нарушая все границы личного пространства. Теперь в его глазах, так близко, я разглядела не лень, а что-то острое.

Раздражение? Недовольство? Злость?

– Зачем ты его носишь? Для чего? – его вопрос прозвучал чётко, отчеканивая каждое слово.

Сначала я не поняла. Потом опустила глаза. И увидела. Из-под ворота свитера на тонкой цепочке поблёскивал маленький серебряный кулон. Тот самый. Подарок из той самой бархатной коробочки. Из того дня, который начался раем, а закончился кромешным адом, когда я его бросила.

В груди кольнуло острой, знакомой болью. Я ношу его. С того самого дня. Не снимала ни в больнице, ни дома. Он стал частью меня, талисманом-проклятием, напоминанием о том, что я была самой счастливой на короткое мгновение.

Отвечать не хотелось. Зачем? Что это изменит?

– Хочу. Какая вообще разница?! – выпалила я, но голос, вместо того чтобы звучать дерзко, дрогнул и сорвался на фальцет.

В следующий миг его руки, твёрдые и быстрые, схватили меня за запястья. Он резко шагнул назад, к дивану, и рухнул на него, потянув меня за собой.

Я не успела среагировать, потеряла равновесие и с глухим звуком обрушилась на него всем телом.

Картина маслом: он откинулся на спинку, а я оказалась сверху, прижатая его хваткой, почти лёжа на нём.

Наши лица – снова в опасной близости. Дышать невозможно. Шевельнуться не получается, его руки, как стальные обручи.

– Хватит ёрзать уже, – его голос прозвучал прямо у моего уха, низко и властно. – Ответь мне.

Я отчаянно заёрзала, пытаясь высвободить хоть одну руку, отвести взгляд куда угодно, лишь бы не видеть его глаз, в которых плясали какие-то тёмные огоньки.

– Дима… прошу… мне надо… – я бормотала что-то бессвязное, пытаясь соскочить.

Он перебил, и его губы почти коснулись моего уха:

– Тебе надо ответить мне. Какого чёрта ты его носишь?

Страх, острый и липкий, пополз по спине. Что сказать? Правду? «Потому что люблю тебя, дурак, и это всё, что у меня осталось»? Смётано. Ложь? Он её раскусит.
Я попыталась уйти в сторону, в практичность, в своё обязательство:

– Время идёт… Мне надо… за нас уроки делать…

Но он был непреклонен. Уперся. Его пальцы сильнее впились в меня.

– Скажи. Зачем ты носишь его?

Всё.

Мое терпение, и так висевшее на волоске, лопнуло.

Внутри поднялась волна такого бессильного, детского отчаяния, что хотелось разрыдаться или закричать.

Это был тупик. Абсолютный.

Он загнал меня в угол своим вопросом, своим телом, своей настойчивостью. И у меня не оставалось ни сил, ни слов, чтобы из него выбраться. Только это трясущееся безмолвие и дикая, невыносимая тяжесть на сердце.

Я молчала. В голове крутился вихрь из слов, но ни одно не складывалось в связный ответ, который бы его устроил и не выставил меня окончательной дурочкой. Тишина становилась громкой, давящей, наполненной свистом крови в ушах.

Он, видимо, тоже терял терпение. Его взгляд, раньше просто напряженный, стал ледяным.

– Я не отпущу тебя, пока ты не ответишь.

Нервы, и так натянутые до предела, не выдержали.

– Я уже всё сказала! – вырвалось у меня, голос сорвался на хриплый, почти грубый шёпот. – Хочу и ношу! Какое тебе дело вообще?!

Но слова прозвучали пусто, как детская истерика. Я нашла в себе последние силы и, уперевшись ладонями в его твёрдую, напряжённую грудь, оттолкнулась насколько смогла, чтобы посмотреть ему прямо в глаза. Расстояние между нашими лицами сократилось до минимума. Воздух в комнате словно сгустился, стал тяжёлым и электрическим. Казалось, любая искра – и всё вокруг вспыхнет синим пламенем.