Вопреки всему будешь моей

26

Апрель и май.

Апрель принёс не весну, а счётчик. Каждую неделю – поездка в больницу.

И вновь анализы, иногда на выходных капельницы, разговоры с врачом. Лица медиков становились всё серьёзнее, а слова – всё осторожнее.

– Организм слабеет… очередь движется медленно… Не хочется этого говорить, но боюсь вы не дотянете до лета. Однако, надежда умирает последней! Надо держаться, Софья.

Держаться. За что? За жизнь, которая утекала сквозь пальцы, как песок в песочных часах. По ночам, сквозь тонкую стену, доносились приглушённые рыдания мамы. Папа шептал что-то успокаивающее, а потом их голоса сливались в тихое, отчаянное бормотание – они читали молитвы. Молились о чуде. Я лежала, уставившись в потолок, и чувствовала, как огромная, чёрная туча висит над нашим домом, и её название – «когда».

Начались ссоры. Тихие, но яростные.

– Хватит, Соня! – умоляла мама, её глаза были огромными от страха. – Тебе нельзя эти нервы, эту нагрузку! Экзамены? Какой экзамен, когда речь о…

Она не договаривала.

– Пока я живу, я хочу жить! – отвечала я, и мой голос звучал твёрже, чем я чувствовала. – Не хочу сидеть в четырёх стенах и ждать. Хочу… хочу побыть нормальным человеком. Хотя бы остаток времени.

В споре помогла та милая девочка Маша из больницы. Её детский, но стальной взгляд, её слова: «Надо очень-очень хотеть увидеть завтра».

– Я хочу закончить школу, – сказала я им однажды вечером, глядя прямо в глаза. – Хочу надеть выпускное платье. Хочу взять аттестат. Если повезёт… Хочу успеть.

Они смотрели на меня, на моё осунувшееся лицо с лихорадочным блеском в глазах, и в их взгляде была бездна боли. Но они увидели не каприз – последнюю волю. Скрепя сердце, сквозь слёзы, они дали добро.

Дима. Что касается его...

Наши странные, изломанные отношения стали чуть мягче. После той ледяной сцены у него дома что-то надломилось. Но не порвалось. Как сказал однажды Вова, бросив на нас оценивающий взгляд: «Вы оба упёртые, как бараны. И оба слепые». Я стала замечать мелочи.

Как его взгляд задерживался на мне на секунду дольше, когда он думал, что я не вижу. Как его пальцы брали меня за руку, чтобы вести через дорогу, сжимались не властно, а… как будто проверяя, на месте ли я. Он был всё так же закрыт, холоден, отстранён. Вёл себя как лев, будто его жертва поймана, рядом, никуда не уйдет. Ведь он и не отпустит. Но были дни – солнечные, редкие, как подарок судьбы.

Один из таких дней был в мае, в праздники. Он позвонил в субботу утром.

– Одевайся, Ковалёва. Выходи через полчаса, – бросил он в трубку без предисловий.

– Куда?

– Без вопросов. Выходи.

Мы поехали за город, на берег одной реки. Он молча вёл меня по тропинке, потом остановился у огромного старого дуба.

– Здесь, – сказал он. – Тишина.

Мы сидели на его куртке, разложенной на траве, и смотрели на воду. Он не пытался меня допрашивать или приказывать. Он просто был рядом.

Потом достал из рюкзака два термоса с чаем и бутерброды. Мы ели, и он рассказал какую-то глупую историю про то, как в детстве пытался смастерить плот и чуть не утонул.

Я смеялась, и смех вырывался звонко, по-настоящему, очищая душу от всей гари. В тот момент он смотрел на меня, и в его глазах не было ни льда, ни контроля. Было что-то тёплое, почти нежное. И тут же, поймав мой взгляд, он нахмурился и отвернулся, как будто пойманный на преступлении. Но этот миг, этот луч солнца сквозь тучи, я запечатлела в памяти навсегда.

Была и ревность – обоюдная, ядовитая, после чего между нами вновь была пропасть.

Если кто-то из одноклассников-нейтралов заговаривал со мной, Дима появлялся рядом мгновенно, вставая между нами как стена, и его взгляд, брошенный на бедолагу, заставлял того ретироваться.

– Я что, собственность? – как-то спросила я, огрызаясь.

– Ты знаешь правила, – бросал он в ответ, и в его тоне звучала не злоба, а что-то вроде… болезненного убеждения.

После этих сцен он снова закрывался и начинал вести себя... Снова вёл себя так, будто я его марионетка и делал все, что вздумается. К себе не подпускал, зато сам... Сам иногда срывался и мог опять поцеловать меня, прижать к себе, а потом вновь отстранялся.

Он всё ещё верил, что я могу увлечься кем-то другим.

А я же в то время сгорала внутри, когда на горизонте появлялась Алиса.

Она не сдавалась. Приносила ему кофе, «случайно» задевала плечом, звонила. Каждый раз, когда она приближалась, я чувствовала, как его тело напрягалось, а моё сердце сжималось в комок.

Геля, к счастью, отступила – у неё появился ухажёр, и её внимание переключилось.

С Егором всё было кончено. Он звонил, писал, дежурил у подъезда. Однажды я вышла с Димой, и мы столкнулись с ним лоб в лоб.

– Соня, мне надо две минуты! – умоляюще сказал Егор, его взгляд метнулся на Диму, который мгновенно выдвинулся вперёд, заслонив меня.

– Я просил, чтобы тебя нюздесь больше не видели, – тихо, но так, что мороз по коже, проговорил Дима. – Уходи. Сейчас.

Они не дрались. Они просто стояли – два полюса моей разбитой жизни. Ненависть, исходившая от Димы, была почти физической. Егор, поняв, что битва проиграна, с поникшим видом ушёл. Сердце ныло не от потери друга, а от тяжести вины и сожаления.

Моей настоящей опорой была Катя. Когда у нас выдавалась возможность встретиться, мы говорили часами. В один из таких дней, когда мы сидели у меня в комнате, я не выдержала. Я рассказала ей всё. Страшную правду, про прогнозы врачей. Про то, что время, скорее всего, вышло.

– Нет… – прошептала Катя, и её лицо исказилось от ужаса. – Нет, Сонь, они ошибаются! Донор, он... Обязательно найдётся!

Но я просто покачала головой. Она разрыдалась, уткнувшись лицом мне в колени, а я гладила её по волосам, утешая её, как будто это не со мной должно было случиться несчастье. Потом, когда рыдания утихли, я взяла её за руку.

– Кать, у меня к тебе просьба. Большая. Если… если меня не станет… Ты найди Диму. Только после всех экзаменов, когда всё будет позади. И расскажи ему. Всю правду. Про мои чувства. Про то, почему я так поступила тогда с нами, с ним. И отдай ему… – я показала на старую шкатулку на полке, где лежали сложенные письма, которые я писала ему по ночам, в отчаянии и надежде, не зная, дойдут ли они когда-нибудь. – Пусть прочтёт. Хоть потом.