Вор сердец на полставки

Глава 2

                               Радость встречи

Спустя двадцать минут, что показались парню вечностью, в комнату вошёл, нет влетел, доктор. По слегка покрасневших щеках и сбившемуся дыханию можно подумать, что он пробежал по всем коридорам и ступенькам больницы, ворот белоснежного халата небрежно оттопырился в сторону, в руке он сжимал больничную карту и несколько желтоватых бумажек с результатами осмотра. По лицу врача нельзя было понять какими новостями он хочет поделиться с Леоном, лишь глаза выдавали крайнюю степень удивления. 

  - Феноменально, такое в моей практике впервые, чтобы человек оказавшийся в состоянии комы, впоследствии страшной аварии, не получил ни одного серьёзного ранения, имел показатели как у олимпийского чемпиона! Невозможно! Леон Айквар, Вы точно родились в рубашке, иного логического объяснения вашему состоянию у меня попросту нет! – порадовал пациента, Мартин Анатольевич. Лео оставалось лишь порадоваться за то, что в скором времени он покинет стены этого помещения, но вместе с тем, он понимал, что рано или поздно Роджерсон Рожье найдёт его и в реальности, а тогда становление вором сердец неизбежно. Снова вспомнив слова психиатра о том, как закончили свою жизнь те, кто не сдержал магической клятвы, мозг начал придумывать трагические картины гибели с Леоном в главной роли, омрачая абсолютно весь оптимизм. Крайне отрешённо он слушал своего лечащего врача, а единственные вещи, что его интересовали в разговоре это: когда можно увидеться с близкими и сколько времени нужно оставаться в больничной палате.

- Да, это меня осчастливило! – попробовал изобразить гримасу радости на своём лице парень. Немного бездумно взъерошив густые волосы левой рукой, он начал походить на депрессивного подростка, обычная причёска пропала уже давно, не оставив после себя даже следа от былого пафоса. Царапинки на теле уже затянулись розоватой плёнкой, а на лице почти полностью зажили, по ощущениям, травмы, как от падения с велосипеда, а не от почти летального дорожно-транспортного проишествия с участием мотоцикла.

- Кстати, Ваши родители будут здесь с минуты на минуту и наверное, они принесут вам покушать, я предупредил их, что Вы голодный, - всё продолжал осыпать Леона хорошими новостями врач, что немного отдышавшись, поладил халат рукой и поставил медкарту на тумбочку. 

- Спасибо, Мартин Анатольевич, а можно у Вас спросить, когда же меня выпишут? – уже действительно в приподнятом настроении спросил юноша.

- Думаю где-то через п’ять дней, нам нужно немного подержать вас под медицинским наблюдением, - ответил ему доктор, уже открывая двери палаты. 

  На пороге стояла мама Лео, Николь Айквар, с глазами полными надежды, она поздоровавшись с врачом, подбежала к сыну. Женщина не утратившая былой красоты с возрастом: светлые, мягкие немного волнистые волосы цвета пепельного блонда были собраны в небрежный пучок, то и дело несколько коротких прядей выбилось из незамысловатой причёски, яркие небесно-голубые радужки уставших глаз стали блестящими от слез, розовые, накрашенные лишь блеском, губы бантиком придавали её образу некой детской капризности, чёрная маленькая родинка под правым глазом выгодно контрастировала на лице, маленький шрам на брови ничуть не портил её внешности. Она ухаживала за собой, но маленькие мимические морщинки над переносицей, в уголках глаз и на кончиках губ не давали обвести природу вокруг пальца на целых двадцать лет. Она была одета в тёмно коричневую кожаную куртку, обрамлённую металлическими вставками и декорированную ремешками на рукавах, свободные однотонные джинсы с рванными краями и завышенной талией, простую белую футболку, на тонкой руке надеты массивные часы. 

  Николь дотронулась ладошкой до щеки сына, будто не могла поверить, что перед ней находиться именно он, затем она немножко улыбнулась, но сколько же облегчения, сколько страха сковывалось за ней. Мать обняла юношу, как в детстве, очень тихо сказав:

- Я так рада, что ты жив… - она начала плакать, казалось, будто каждая слезинка освобождала её от тревоги и того страха перед неизведанностью. Сколько бы лет не прошло, в маминых объятьях ты чувствуешь себя по-домашнему уютно и безопасно, душой снова становясь маленьким ребёнком, и неважно кто ты политик, медик, архитектор или даже вор сердец…

От неё всегда пахло чём-то сладким, словно налитыми красными яблоками в карамели, гречневым мёдом и маленькими полевыми цветами, что мнговенноотцветают в неволе. Жаль, что пятнадцать лет назад эту любовь нужно было заслужить, в омуте вечных скандалов и истерик, даже просьбу погулять на улице с друзьями, она расценивала как непослушание или преступление, прикрывая заботой свой эгоизм. У неё на уме была внешняя сторона отношений, то что видели окружающие и она умела воссоздать картину идеальной семьи. 

    На самом деле, отец Лео слишком сильно очарован ею, поэтому фактически она господствовала в доме,а он делал для неё всё, что было возможно, любое желание, каприз, мечта, но со временем Николь научилась держать себя в рамках, она никогда не требовала ничего, что было не в его силах. 

  Наверное, стремление женщины к идеалам можно объяснить трагедией в подростковом возрасте, она потеряла своего отца, а потом и мать, и росла в неполной семье, печально, но ни сестра, ни бабушка, ни дядя не смогли заменить их, даже хоть немного восполнить эту пустоту. В её родительском доме от памяти отца осталось лишь одна картина – портрет маленькой девочки с большими бантиками нежно-лазурного окраса на двух длинных хвостиках, что висела в коридоре, а если хорошо присмотреться, то можно увидеть надпись размашистым почерком «Моей маленькой принцессе Николь»… 

  Нет, она была хорошей мамой, но в подсознании так и не выросла, оставаясь такой привередливой занозой, чуть что – сразу в слёзы. В детстве она мучала Лео пением и бальными танцами, к чему у него не было способностей, он всегда был талантлив в изобразительном искусстве, графике, геометрии, но нет же, ей всегда хотелось больших успехов, любое замечание, отказ или просьбу она сразу начинала втаптывать в ничто, частенько применяя самый изощрённый метод под названием «Ты неблагодарный человек, я же для тебя стольким пожертвовала».