Ворёнок

Ворёнок

(*)

– Вы путаете, – голос Конрада был полон ледяной и вежливой уверенности. Конечно, он прекрасно понимал, что утрата близкого – это всегда горе и в горе разум мутится так, что и врагу не пожелаешь, но всё-таки обвинение было чудовищным, хотя и не новым. Новым оно было для Алькалы – здесь были всё же свои, и даже те, кто был сослан сюда из-за болезни и нашёл свой конец, всё равно как бы одинаково пригрелись под солнцем Алькалы и застыли в памяти белых стен города. – Уверяю вас, что вы ошибаетесь.

Женщина, стоявшая перед ним, печально покачала головой. Чужачка. Приехала за уже приготовленным, умытым и обряженным телом своей сестры, рвалась через все дороги и заслоны, лишь бы не легла её сестра на чужбине. И ей пошли навстречу! И господин Гануза сам организовал ей повозку, и лошадей нашли, и даже экипаж справили поприличнее, а тут приехали – обвиняет!

– Ирэн никогда не снимала кольца, – печально повторила свою тяглую мысль гостья, – никогда.

Она вдруг спохватилась, поняла или вспомнила, как много сделал для неё этот город, на сколько пошёл, чтобы она увезла тело своей сестры в родные земли, и поспешила добавить:

– Я никого и ни в чём не обвиняю! Просто это странно… может быть, оно упало при какой-то процедуре или в болезни?

– Не могу сказать, – смягчился Конрад, – простите, но правда не могу. По желанию родственников или близких мы иногда оставляем все украшения, а иногда снимаем и возвращаем. Вы объявились почти сразу, а это значит, что мы просто подготовили тело, как было, и собрали все найденные вещи.

Найденные вещи… жалкий мешочек со сменной рубахой, парой гребней и костяных заколок. Что он значил?

– Она обитала с другими больными, может быть там? – спросила гостья.

Конрад потерял терпение. Всё-таки это было слишком – он не дознаватель какой-то, он порядочный и честный сын Алькалы!

– Я не знаю, госпожа София, что вам ответить. Вы предлагаете мне обвинить других больных, в том, что они украли кольцо вашей мёртвой сестры? Или обвинить жителей этого города? Или, быть может, вы желаете обвинить меня?

София устыдилась, закрыла бледное лицо руками, борясь с дрожью.

– Простите, – пролепетала она наконец, – я не хотела вас обидеть. Нет, поверьте, правда не хотела, просто я не знаю как быть, что делать… и это кольцо. Нет, Ирэн с ним не расставалась.

Увидев мрачный взгляд Конрада, который порядком устал от окольных обвинений, София спохватилась снова:

– Нет, я понимаю, что, вернее всего, она сама его отдала кому-то или потеряла в лихорадке…или в пути. Но если вдруг увидите, если вдруг повезёт…

«Не повезёт» – подумал Конрад, но не сказал ничего подобного вслух. Как мастер над погребением он знал, что такое надежда и память о тех, кто ушёл в землю раньше срока.

– Оно даже не ценное, – продолжала уговаривать София, – простое железо, хотя сделано и с выдумкой. С листочком из эмали. Если повезёт, господин…

Расплываясь в трогательных и невыполнимых обещаниях, в которых так важно жить первые дни после горя, Конрад совсем смягчился и заверил, что как только увидит нечто подобное, так сразу же сообщит ей и направит на её адрес письмо! Разумеется, вложив в конверт кольцо, которое, как оказалось, было единственной памятью об их отце и последней ниточкой его печального утраченного за множественные долги наследства.

Заперев за Софией дверь, Конрад выдохнул. Годы брали своё, он уставал от скорби и горя, уставал от людей. Да, казалось бы, что у мастера над погребением не может быть усталости от живых людей, ведь они живые, но слишком уж их много! Их много – они рвутся взглянуть на мертвеца. Они шумны и спешат выяснить самые грубые тайны и отношения около гроба. Они печальны – их рыдания и причитания измотают кого угодно.

Кажется, этот срок приходил и для Конрада.

– Кто-то приходил? – благо, у Конрада была смена. Да, Маркус определённо всё больше и отчётливее напоминал сменщика Конрада в нелёгком и благородном ремесле.

Нечестно было бы взвалить на юнца всю работу целиком и сразу, чтобы не мог он вынырнуть в реальный мир, но всё-таки требовалось его подготовить к мысли о том, что однажды, если Маркус не испугается, наступит для него важный день…

Щадя своего воспитанника, к которому всерьёз привязался, Конрад сам себе обещал продержаться как можно дольше. Чтобы и Маркус лишь делил с ним эту почётную и трудную работу, востребованную даже в белых стенах Алькалы и среди упругих листьев её виноградников.

– Да, приходила госпожа София.

– Женщина из столицы, за сестрой? – дело было шумное, и, конечно, Маркусу легко было вспомнить тело. Тем более, он готовил её сам. Полностью. Умывал, снимая посмертную запечатлевшуюся боль и распрямляя вмиг ставшие жёсткой щетиной волосы, наклеивал на особо заметные язвы на лице и шее тонкие полоски бумаги, чтобы по ним уже наложить пудру и румяна плотным слоем и изменить исстрадавшееся изъеденное жуткой болезнью лицо. Потом обряжение и последний лоск – отбить проходящий запах смерти, придать телу состояние покоя – мертвец должен выглядеть спящим, а не остекленевшим.

– Она, – подтвердил Конрад.

– Благодарила? – Маркус даже замер, боясь ответа и надеясь на него. Он хорошо постарался и сам знал об этом. Но услышать со стороны было бы приятнее.

– И не только, – Конраду неприятно было говорить об этом, но он был вынужден, Маркус должен был знать. – Спрашивала, не знаем ли мы где кольцо её сестры.

– Дорогое? – быстро спросил Маркус, заметно напрягаясь. Всё лицо его пришло в движение, сделалось сосредоточенным, нахмуренным.

– Нет, не бойся, – Конрад воспринял беспокойство Маркуса по-своему, – совсем нет. Оно из железа, с эмалью. Это им что-то вроде последней памяти об отце было. Но я не видел никакого кольца…

– И я не видел, – Маркус выдохнул. Конрад про себя отметил, что Маркус ещё слишком молод, чтобы привыкнуть к горю людей и к тем фантазиям, которые приходят к ним под завесою горести.