Ворон, который меня пленил

Глава 8. Посиделки

Однажды, созревшая девица вплетает красную ленту в черные волосы и прилетает в общий дом на посиделки. Уже на входе её, мертвой хваткой вцепившуюся в локоть подруги, встречают веселые дудки, колотушки, которыми кто-то ловко бьет по коленям; она нерешительно вдыхает душный, пахнущий медом воздух и нерешительно входит. Красавицей быть желательно, но не обязательно, к счастью, парни смотрят не только на лицо. У девицы может быть длинноват нос, тонковаты губы, не такие большие глаза, неидеальная кожа или короткие ноги. Какая бы ни была, кто-то не обратит внимание на недостатки, а заинтересуется достоинствами и обязательно улыбнется именно ей. Причина не так важна. Главное, что будет улыбка, будет и рука, танцы, а потом, как знать, горячий шепот в ухо, смех…

Все это я знала уже десятки раз — без особого успеха.

На самом деле на посиделках мне уже года два было делать нечего, а Мари то ли не задумывалась, то ли просто не сдавалась в попытках пристроить подругу. Говорила, что все в порядке.

Я же ясно видела, что все уже совсем не в порядке. На посиделки слетаются молодые — двадцать пять весен максимум, а основная масса восемнадцать — двадцать два. В пожилые двадцать четыре мне еще два года назад некого было там ловить. Большая часть Воронов гораздо младше. Изредка заглянут парни постарше, но те опытные, глаза цепкие: они или целятся на новеньких или рассчитывают на отношения длинною в ночь, не дольше. Или хотят чистокровных черных.

После двадцати пяти пару можно было найти в клубах, организованных Советом специально для тех, кто постарше. Там молодой считалась уже я, спрос был, но… Я была в клубе только раз, от отчаяния, и ощутила такое небывалое унижение, какого никогда не испытывала раньше. Вдовцы, странные, слишком старые для меня, пустоглазые, с глубокими морщинами, страшные. И я под их взглядами, переминаюсь с ноги на ногу среди нарядных женщин возраста тридцать-шестьдесят. Такая же нарочито нарядная, как они. Еще и красную ленточку вплела в волосы, дура. Как будто безнадежная, как будто ущербная для своих, не выбранная, припершаяся хотя бы здесь попытать удачу, но на самом деле — абсолютная неудачница. В клубах нет меда, нет веселых колотушек, и шепот не горячий — он с холодком. Даже свет там не тот. В клубах кто-то сделал свет безжалостным. Там кто-то мерно и равнодушно говорит, другие едят и все друг друга прямо разглядывают. Не расспрашивают — а допрашивают, а то и обоюдно жалуются на судьбу. Меня тут же облюбовал взрослый настойчивый вдовец, который начал вдруг рассказывать о требованиях к жене. Что и когда она обязана говорить, носить, делать… Я так испугалась, что сбежала, как только улучила момент. Стремглав домой полетела, боялась, что преследовать будет. Даже Мари не рассказала о том опыте, постеснялась.

А ведь есть еще и другое, внутреннее…

Когда привыкаешь к разочарованиям, прелесть посиделок теряется. Ты не понимаешь, что делать, как-то разом перестаешь понимать. Ты вдруг резко взрослеешь в свои двадцать два, двадцать три или двадцать пять. Только на вид молодая, а внутри все, уже старуха, седина просто не наросла, но злорадно выжидает где-то под кожей. У тебя другой взгляд, другие вопросы, теряется гибкость и задор, ты танцуешь теперь принужденно, расчетливо и смотришь так же. Парни не слепые, они видят, чувствуют и не подходят, а ты знаешь и все равно ничего не можешь поделать. Тебе не под силу вернуть тот взгляд, который был. Ты не можешь вернуть себя год назад или два, или три… Остается только привыкать к имеющемуся, надеяться, что появится тот, кого не пугает твой трезвый взгляд, рациональные вопросы, взрослость, намерения. Ну или хотя бы пусть попробует не испугаться. Хотя бы сделает вид.

А тебе, такой взрослой снаружи, внутри страшно-страшно, потому что время идет, и, как будто уводит тебя с собой. Там, куда оно ведет, ничего нет. Там пустота, только лежат на дороге одинокие отсеянные камешки, не прошедшие сквозь сито, выброшенные вон. Нет уже девушки с сияющими глазами, а есть женщина с серьезными глазами и надеждой где-то на самом дне.

Хотя ничто не унижает так, как унижает надежда.

Раньше я просила Порядок каждую ночь.

— Дай мне его! Я все сделаю, хочешь? Хочешь?

Я не знала, что должна сделать, выдумывала какие-то глупости, вроде не есть сладкое неделю или не думать гадости. Порядок на молитвы не ответил. Зачем ему разговаривать со мной, я же всего лишь пылинка для него. Даже меньше, чем пыль. Он и имени моего не знает.

Общий дом, в который меня притащила Мари, был привычно разогрет, и пах так же, как и всегда — предвкушениями. Я переступила порог сама, за Мари не держалась. Ничего же страшного… Всего лишь невольное напряжение от оценивающих взглядов, а еще заготовленные загодя разочарование, страх, что никто не посмотрит, и надежда, что может быть сегодня…

Ничего, в общем-то, нового.

Только за спиной хлопнула обитая шерстью дверь, как меня стиснула в объятиях веселая Нора. За ней подтянулись знакомые и полузнакомые девчонки.

— Кас! Мари!

— Наконец-то!

— Мы соскучились!

— Выпей бузу! А ну? Вкусно?

— Потанцуй с нами!

Я нарочито весело обнимала всех в ответ, говорила, что тоже ужасно соскучилась, хвалила традиционную бузу и обязательно обещала танцевать. Ничего не изменилось.

Небольшие окна надежно прикрывали плотные темные ковры, от чего в общем доме царствовал не свет, а туманная, разбавленная ночь. По краям зала стояли несколько огненных чаш, дымно чадящих в потолок; еще парочка чаш болталась под потолком. Вдоль длинных стен стояли скамьи. На некоторых сидели и судачили парочки, пытаясь перекричать музыкантов. В центре уже толкались и вовсю танцевали. Широкими парусами летали черные юбки, под которыми мелькали девичьи ножки. Красными молниями сверкали ленточки, черными стрелами рассекали воздух длинные косы. Парни стояли отдельно, рассредоточившись по краям от танцующих. Переговаривались, посматривали. Ждали своего часа.