Ворон Лжедмитрия I

Глава 2. Пробуждение в агонии

Сознание вернулось не светом, а болью. Вихрем чужих воспоминаний и физической агонии, скрутившей мое тело в тугой, жалкий узел. Я не дышал. Горло сжала чья-то … железная рука? Нет. Это была не она. Это была болезнь. Яд, жгущий легкие изнутри, превращающий каждый вздох в хриплое, мучительное усилие.

Я попытался крикнуть, позвать на помощь, обругать это кошмарное видение, но из горла вырвался лишь хриплый детский стон. Слабый, как у котенка. Это прозвучало так нелепо, что даже сквозь боль я ощутил приступ чистейшей иронии. Мой голос, отточенный для язвительных реплик и холодных ультиматумов, теперь был жалким писком.

Я заставил себя открыть глаза, ожидая увидеть мокрый асфальт, неоновый отсвет, тупые лица громил, НО…

Вместо этого я увидел Рублева.

Точнее, не самого Андрея, а его школу. Расписные своды низких боярских хором, тускло освещенные трепетным светом лучины. Лики святых с огромными, скорбными глазами смотрели на меня с потолка и стен. Воздух был густым, тяжелым, пах древесным дымом, воском и чем-то лекарственно горьким. Пряный, душный запах… ладана.

Паника, холодная и острая, на мгновение пересилила жар в теле.

«Что за чертов цирк? Где я? Наркоз? Галлюцинации перед смертью?».

Но боль была слишком реальной. Я чувствовал, как горит каждая клеточка этого маленького беспомощного тела, в которое я был заключен.

Я попытался поднять руку, чтобы потереть веки, смахнуть этот бред. Рука оказалась маленькой, худой, с тонкими, почти прозрачными пальцами. Детской рукой.

И… меня вырвало.

Вернее, тело, в котором я оказался, судорожно скрючилось, извергая на грубую льняную простыню желчь и ту самую горькую микстуру. Процесс был унизительным и неконтролируемым. Кто-то торопливо поднес к моим губам деревянную чашу. Над кроватью склонилась женщина в темном платье. Ее лицо было бледным от бессонницы и страха.

— Дитятко, родимый, царевич… — ее шепот был полон неподдельного ужаса. — Держись… Господи, помилуй…

«Царевич?» — Мозг, еще секунду назад бывший мозгом Димы — циничного афериста из Москвы XXI века, — с чудовищным скрежетом начал обрабатывать информацию. Обрывки чужих воспоминаний поплыли перед внутренним взором, как пленка старого кино.

Ласковые руки матери… Суровые лица бородатых мужчин в парчовых кафтанах… Горький привкус питья из руки сухого, молчаливого человека в рясе… Слово «падучая», произнесенное кем-то за дверью с ненавистью…

Я застонал снова, на этот раз от осознания. Это было невероятно! Абсурдно. Но это было правдой.

Укол ножом в переулке. Пошлый финал. И… новое начало.

Я был в теле ребенка. Больного, отравленного ребенка. Семилетнего царевича Дмитрия Ивановича. Сына Грозного. Того самого, который должен умереть в Угличе от ножа, а по официальной версии — в припадке падучей болезни, напоровшись на лезвие.

Значит, первое покушение уже случилось. Не ножом, а ядом. И оно почти удалось. Душа настоящего Дмитрия, должно быть, уже отлетела, а ее место занял я — чужой, холодный, ни во что не верящий обломок другого времени.

Ирония судьбы достигла космических масштабов. Меня, мастера тонких финансовых махинаций, швырнуло в самую густую грязь русской Смуты. Из мира, где решают цифры на экране, в мир, где решают заговоры, яды и заточенные ножи и… кулаки.

Жар снова накатил волной, унося с собой панику. Я закрыл глаза, и перед ними снова проплыли лики святых. Они смотрели на меня с безмятежным и всепонимающим состраданием. При этом у меня не было даже сил на сарказм.

В полубреду мне почудилось, что в углу горницы, за колеблющейся тенью от лучины, стоит бледный, прозрачный мальчик. Он смотрел на меня не упреком, а с бесконечной тоской. Его губы шевельнулись, но не издали звука. Лишь тихий шепот прозвучал прямо в моем сознании, полный обиды и немого вопроса:

«Почему?..».

Это был он. Настоящий Дмитрий. Его тень.

И тут до меня дошла последняя, самая горькая часть этой шутки. Меня не просто спасли от небытия. Меня призвали. Назначили исполнителем. Душа ребенка, отравленного боярами, нашла самого циничного и расчетливого мстителя, до которого смогла дотянуться сквозь время и пространство.

Они отравили его. А я… я был ядом, который им в ответ предстояло испить.

С этим осознанием пришло странное, леденящее спокойствие. Боль отступила еще на шаг. Я открыл глаза и посмотрел на испуганное лицо женщины — вероятно, моей мамки-кормилицы. Я с трудом разжал губы, пытаясь обрести контроль над чужими голосовыми связками. Звук вышел сиплым, но уже более внятным.

— Воды… — прошептал я. И добавил, глядя в испуганные глаза тени в углу: — Не бойся. Счет открыт.

Женщина ахнула, приняв мои слова за бред. Но это был не бред. Это был первый отчетливый сигнал моего «я» в этом новом и диком мире. Первый расчетливый ход в игре, где ставкой была не чужая репутация, а моя собственная жизнь и посмертная месть мальчика, в чьем теле мне предстояло выжить.

Я был все еще Дима. Холодный, ироничный, расчетливый. И теперь — царевич Дмитрий. Игра началась. И правила здесь были куда проще: убей, или убьют тебя.

Но пока мне предстояло сделать еще уйма дел, чтобы понять доподлинно правила этой непонятной пока что игры в чужую жизнь. Самое отвратное, что тень настоящего царевича сейчас была рядом со мной и просто наблюдала, не собираясь даже помочь разобраться.

Гадство…

Впрочем, жар в. Он отползал, как раненый зверь, оставляя после себя изможденное, вспотевшее тельце и вихрь обрывков, в которых я с трудом отделял свои воспоминания от чужих. Меня отпаивали какими-то травяными отварами, горькими и вяжущими. Я покорно глотал, чувствуя себя лабораторной крысой в средневековом эксперименте. Мое сознание, этот закаленный в неоновых битвах инструмент, барахталось в немощной плоти семилетнего ребенка, как пилот в тесной, неудобной кабине незнаемого аппарата.