Ворон Лжедмитрия I

Глава 3. Тень мальчика и воля стали

Сознание — это остров в бушующем океане тела. Мой остров был гранитным, непоколебимым. Но океан… океан был слабым, предательским, отравленным. Каждое утро я просыпался под шепоток за дверью. Не тихий шепот заботы, а шипящий змеиный лепет, полный суеверного страха и злорадства.

«…опять всю ночь не спал, корчился…».

«…падучая, ясное дело. Сама видела, как бьется в лихорадке…».

«…не жилец, долго он не протянет. На что уж царевич, а и те не вечны…».

Слова «падучая» и «не жилец» висели в прокуренном воздухе терема, как ядовитые испарения. Я лежал и слушал, пропуская их через внутренний фильтр. Не эмоций — анализа. Каждый шепоток был каплей, вытравливающей в общественном сознании образ слабого, обреченного отродья. Это была информационная война, примитивная, но эффективная.

Усугубляло это еще и тем, что жар все равно возвращался иногда…

Их взгляды становились жестче. Когда дверь открывалась и в горницу входили они — мои «опекуны» — я видел в их глазах все, что нужно было знать. Боярин Клешнин смотрел на меня с ледяным равнодушием скульптора, оценивающего неудачную глину. В его взгляде не было ненависти — было принятие решения. Я был браком, который предстояло утилизировать. Дьяк Битяговский, его тень, бросал на меня быстрые, жадные взгляды, в которых читалось злорадное ожидание. Он уже мысленно делил мои вещи, мое место, мою власть.

Но я упрямо сжимал пальцы под грубым одеялом. Сначала это было едва заметное движение, мучительное усилие, чтобы просто пошевелить ими. Потом сильнее. Я заставлял их сгибаться, разгибаться, сжиматься в кулак. Это были мои тайные учения. Моя частная армия, состоящая пока из пяти солдат на каждой руке.

Я представлял себе нервные импульсы как гонцов, скачущих из цитадели моего мозга по разбитым дорогам тела. Сначала они сбивались с пути, падали, замирали. Но я, неумолимый полководец, снова и снова посылал их в путь. И дороги понемногу начинали накатываться. Сообщение налаживалось.

Прошла неделя. Две. Жар отступил, оставив после себя лишь слабость — не болезненную, а мышечную, как после долгой и изнурительной тренировки. Я уже мог уверенно поворачивать голову, сидеть в кровати, опершись на подушки. Мои руки больше не дрожали, когда я поднимал деревянную чашу с водой или отваром.

И вот, в одно серое утро, когда за окном моросил холодный дождь, а в сенях снова перешептывались, я принял решение.

Хватит.

Я откинул тяжелое одеяло. Холодный воздух горницы обжег кожу. Я медленно, как глубокий старец, перевалил ноги через край кровати. Босые ступни коснулись шершавых, холодных досок пола. Это было новое ощущение — связь с землей. С реальностью.

В ногах не было силы. Они были ватными, непослушными. Я уперся руками в край ложа, чувствуя, как напрягаются мои худые, детские руки. Весь мир сузился до простейшей задачи: поднять собственное тело.

Первый рывок был неудачным. Я едва не рухнул на пол, мир поплыл перед глазами. Из горла вырвался непроизвольный стон. За дверью шепотки смолкли — прислушивались.

Я замер, дыша через силу. Не сдаваться. Ни за что!

Я собрал волю в кулак. Всю свою ярость, все презрение, всю холодную решимость, что когда-то позволяла мне разорять жизни сильных мира сего. Я снова уперся. Мышцы бедер дрожали от напряжения. Медленно, с тихим скрипом сухожилий, я начал подниматься.

Это был не стремительный подъем здорового человека. Это был медленный, торжественный восход. Каждый сантиметр давался с боем. Я чувствовал, как дрожит каждая жилка в ногах, как напряжен пресс, как стучит сердце, готовое вырваться из груди.

И вот, я стоял. Шатаясь, едва держась на ногах, но СТОЯЛ. Я выпрямил спину, откинул голову. Передо мной была бревенчатая стена, темная и грубая. Для меня в этот момент она была красивее любого неонового пейзажа моей прошлой жизни.

Я сделал шаг. Неуверенный, скрипучий, как у старой марионетки. Потом другой. Два шага от кровати к стоявшему у стены сундуку. Это было путешествие через всю вселенную.

Я добрался до сундука и, тяжело дыша, облокотился на него. Пот стекал по вискам. В горле пересохло. Но внутри пело пламя победы.

Я поднял взгляд и поймал свое отражение в полированном медном тазу, висевшем на стене. Бледное, исхудавшее лицо. Слишком большие, серьезные глаза. И в них — не детский испуг, не слабость больного. В них горел знакомый мне огонь. Холодный, насмешливый, расчетливый.

В эту секунду дверь тихо скрипнула. На пороге замерла Мамка, неся миску с парящей похлебкой. Увидев меня стоящим, она ахнула. Миска с грохотом полетела на пол, разбрызгивая горячие брызги.

— Дитятко! Царевич! — в ее голосе был не только испуг, но и что-то новое. Что-то вроде страха, смешанного с почтением.

Я медленно повернул к ней голову. Я не сказал ни слова. Я лишь смотрел на нее. Смотрел так, как смотрел Грозный Царь на провинившихся бояр.

Ее руки сами собой сложились для крестного знамения.

В тот день по всему Угличу пополз новый шепот. Уже не о «падучей» и «не жильце». А о том, что царевич Дмитрий, которого все уже списали со счетов, не просто встал с одра болезни. Он встал с чужими глазами. И в этих глазах — сталь.

Дальше, со временем, слабость отступала, как вражеское войско, оставляя за собой укрепленные рубежи. Сначала я мог просто сидеть. Потом — стоять, держась за сундук. Потом — делать эти два шага, дававшиеся ценой невероятных усилий. Но мой мозг, вечный двигатель, требовал большего. Он ненавидел эту медлительность, эту телесную тюрьму.

Я превратил свою горницу в тренировочный лагерь. Пока Мамка отлучалась, а у дверей перешептывались стражники, я заставлял свое тело работать. Приседания, держась за резной столп кровати. Отжимания от холодного пола — поначалу всего два-три, до изнеможения. Я растягивал мышцы, превозмогая боль, вспоминая давно забытые упражнения из прошлой жизни. Это было не просто выздоровление. Это была перезагрузка системы. Апгрейд.