Ворон Лжедмитрия I

Глава 4. Личина

Выжить — это было лишь начало.

Теперь предстояло выжить умно. Мои враги ждали от меня двух вещей: либо я снова свалюсь в немощь, либо начну проявлять характер — капризничать, требовать, пытаться что-то решать. Они готовились давить и на то, и на другое. Значит, мне нужно было стать третьим. Тем, кого они не ждали.

Я создал персонажа.

Его имя было тоже Дмитрий. Юный царевич, кроткий и благочестивый отрок. Он не бегал по двору, не смеялся громко и не строил планов мести. Его стихией были не боевые дворы, а прохладная полутьма домовой церкви и пыльные своды книгохранильни.

Я начал с малого. Перестал улыбаться солнцу при всех. Вместо этого я стал подолгу стоять перед иконами, опустив глаза, старательно складывая пальцы для крестного знамения. Я не молился, разумеется. Я репетировал. Я отрабатывал плавность движений, угол наклона головы, выражение лица — нечто среднее между смиренной сосредоточенностью и легкой отрешенностью.

Потом пришла очередь книг. Благо, библиотека в Угличе, хоть и скромная, была. Я заказывал себе летописи, псалтыри, жития святых. Я не просто листал их — я сидел над ними часами, сгорбившись, с тем самым внимательным и немного уставшим видом ученика, впитывающего премудрость. Я изучал не столько текст, сколько реакцию окружающих.

Моя «набожность» давала плоды быстро. Священник, отец Ефрем, расплывался в умильной улыбке, видя мое усердие.

— Боголюбивое чадо, — шептал он, — очищенное страданием от скверны.

Мамка смотрела на меня с облегчением — ее дитятко стало «нормальным», вернулось в привычные рамки. Слуги шептались уже не о чуде, а о «святости». Это была прекрасная маскировка. Кто станет бояться или подозревать юродивого, целиком ушедшего в божественное?

Но самая сложная часть была — глаза. Мой взгляд, насмешливый и всевидящий, был моей визитной карточкой. Его приходилось прятать. Я тренировался перед тем самым медным тазом. Я учился смотреть не вглубь человека, а чуть мимо, расфокусированно. Я отрабатывал «тихий» взгляд — без огня, без мысли, почти пустой. Взгляд человека, чьи помыслы не от мира сего.

Как-то раз ко мне с «отеческим» визитом пожаловал боярин Клешнин. Он застал меня за чтением жития Михаила Черниговского. Я поднял на него глаза — специально замедленно, будто возвращаясь из далеких духовных сфер.

— Читать изволишь, государь? — Его голос был сладок, как испорченный мед. Он искал в моих глазах дерзость, вызов, страх.

— О твердости в вере, боярин, — ответил я тихим, ровным голосом, нарочито книжным оборотом. — Как не устрашился мук праведник.

Я смотрел на него своими новыми «тихими» глазами. Внутри я видел его насквозь: его страх, его алчность, его желание прочесть в моей душе хоть что-то. Но снаружи был лишь благостный отрок.

Он продержался еще несколько минут, задавая каверзные вопросы о моем здоровье и планах. Я отвечал общими фразами, цитируя то псалом, то притчу. Он ушел ни с чем. Его раздражение было почти осязаемым. С безжизненным и благочестивым фанатиком бороться куда сложнее, чем с живым и понятным врагом.

Дверь закрылась. Я досчитал до десяти, убедившись, что он ушел, и позволил себе улыбнуться. Всего на секунду. Улыбкой старого, холодного Димы. Затем снова натянул маску.

Личина приросла к коже.

Я ходил в церковь, часами стоял на службах, целовал иконы с подобострастным трепетом. Я разговаривал мало и только по делу, и всегда с этой легкой, отрешенной интонацией. Я стал идеальным и удобным царевичем. Тем, кого можно не опасаться.

Но по ночам, когда в тереме воцарялась тишина, я сбрасывал личину. Я стоял у окна и смотрел на звезды, которых не было в моем прежнем мире. И в темноте стекла отражалось мое истинное лицо — лицо человека, который не молится, а рассчитывает. Который не верит в святых, но прекрасно знает психологию грешников.

Они хотели видеть благочестивого отрока? Что ж, они его получат. Пока этот отрок тихо и незаметно плетет паутину, в которой они все запутаются. Ведь самая опасная ловушка — та, которую принимают за святыню.

Моя жизнь превратилась в идеально отлаженный спектакль с двумя актами. Утренний акт — для посторонних глаз. Я шел к заутрене, и моя фигура в простой, темной одежде сливалась с тенями в углах церкви. Я стоял неподвижно, опустив взгляд, но мои уши были настроены как радары. Я ловил каждое покашливание, каждый шепоток, каждый скрип половицы. Я изучал бояр по тому, как они крестились — одни с показным рвением, другие — небрежно, с привычки. Я видел, кто смотрит на меня с любопытством, кто с опаской, а кто с хорошо скрываемым раздражением.

После службы я удалялся в книгохранильню. Летописи были моими учебниками по теории заговоров. Я читал не о подвигах князей, а о том, как они гибли — от яда в чаше, от ножа в спальне, от клеветы в устах ближнего боярина. Я изучал своды законов, выискивая в них лазейки и противоречия, которые можно было бы использовать. Но главными «текстами» для меня были люди.

Я составил в ухе досье на каждого мало-мальски значимого человека в Угличе. Боярин Клешнин. Мотив — власть и страх потерять ее. Слабость — тщеславие и привычка считать себя умнее всех. Дьяк Битяговский. Мотив — алчность и карьеризм. Слабость — трусость и зависимость от сильного покровителя. Отец Ефрем. Мотив — искренняя вера и желание «спасти» мою душу. Слабость — наивность и нежелание видеть зло в тех, кто демонстрирует внешнее благочестие.

Я искал союзников. Не по любви, а по расчету. Кто мог быть недоволен Клешниным? Чьи амбиции он придавил? Чьи доходы урезал? Я выискивал эти ниточки в обрывках разговоров, в многозначительных взглядах, в интонациях.

Но все это была работа ума. А мне нужно было и тело. Слабый, благочестивый отрок — хорошая маска, но в час расплаты она не спасет от клинка или удушающей петли. Мне нужна была физическая сила. Ловкость. Умение постоять за себя.

Так начался второй, тайный акт моего дня.

Я выбрал для тренировок заброшенный амбар на задворках усадьбы, куда даже слуги заглядывали редко. Моим тренером и единственным зрителем стал Андрюшка. Сначала мы занимались без оружия. Он, сын охотника, показал мне основы — как падать, как уворачиваться, как использовать вес и инерцию противника, даже если он больше и сильнее. Потом в ход пошли палки, имитировавшие ножи. А затем Андрюшка принес из дома два старых, затупленных деревянных меча.