Ворон Лжедмитрия I

Глава 5. Зеркало для самозванца

Прошло два года.

Два долгих и насыщенных года жизни в этой аномалии, в этом теле, которое из немощного сосуда превратилось в крепкий, выносливый инструмент. Мне шел десятый год, но за маской благочестивого отрока скрывался опыт, которого хватило бы на три жизни.

Мои отношения с Андрюшкой перешли в ту стадию простоты и взаимопонимания, когда слова становятся лишними. Он был моей тенью, моей правой рукой, моим единственным доверенным лицом в этом мире притворства и стали. Мы часами могли молча тренироваться в нашем заброшенном амбаре, и я читал в его глазах все, что он думал о том или ином боярском визите, о новом слухе, о надменном взгляде Клешнина. Он стал частью моего расчетливого сознания, его простодушная, но безошибочная логика дополняла мою, более изощренную.

Но покушения не прекращались. Они лишь меняли форму, становясь изощреннее и злее. После истории с ядом они попробовали подстроить «несчастный случай» — обрушение сеней, когда я должен был проходить под ними. Андрюшка, с его охотничьим чутьем, заранее уловил подозрительный скрип перегруженных балок и грубо оттолкнул меня в сторону, приняв на себя град мелких щепок. Потом была «охота», где чья-то стрела срикошетила от дуба в сантиметре от моего виска. Слишком метко для случайности.

Каждая такая попытка была иглой, вонзающейся в мое сознание. Они не успокоятся. Клешнин и те, кто стоял за ним в Москве, не оставят меня в живых. Углич превратился в золотую клетку с ядовитыми прутьями. Рано или поздно одна из стрел найдет цель. Одна из балок рухнет точно на голову.

Я стоял у окна своей горницы, глядя на первую метель, застилавшую бледное ноябрьское солнце. Пора. Пора уходить.

… даже при том, что матушка будет страдать. Да, Нагая хоть и была часто в делах, но приходила к своему дитя, как на молебен.

Мысль о том, чтобы просто бежать, бродила в моей голове давно. Исчезнуть. Сменить имя. Использовать свои знания и волю, чтобы построить жизнь где-то на окраинах этой дикой страны. Но эта мысль казалась… пошлой. Бессмысленной. Как если бы шахматист, видя выигрышную комбинацию, предпочел просто смахнуть фигуры с доски.

Потому что я знал историю. Я знал, что должно случиться. Царевич Дмитрий должен умереть в Угличе. Или, по крайней мере, считаться умершим. И на волне этой смерти, на гребне народного негодования и всеобщей смуты, должен появиться он. Лжедмитрий. Он-то и должен сместить Годунова…

Так, СТОП!

Главным врагом реального царевича был не кто иной, как Годунов с его свитой. При этом у меня негласный договор с реальным Дмитрием свергнуть этого заговорщика. И указ от самого Грозного постоять за их род. Только мы к этой задачке плюсуем тот факт, что мне нельзя вмешиваться в исторический ход событий…

Ага, так-то оно так, но я УЖЕ вмешался.

И тут меня осенило!

Осенило с такой ясностью, что я тихо рассмеялся, глядя на кружащиеся снежинки. Я не просто знал историю. Я был ее главным, еще живым действующим лицом. Мое исчезновение не должно быть бегством. Оно должно быть спектаклем. Ходом, который не просто спасает мне жизнь, но и запускает цепь событий, нужных мне.

Без пропажи Дмитрия не будет и Лжедмитрия. А Лжедмитрий… о, он был идеальной фигурой в моей будущей игре. Мятежной, харизматичной, пожирающей внимание и гнев московских бояр. Пока они будут сражаться с призраком, с тенью, с моим двойником, я, настоящий, буду свободен. Свободен действовать из тени.

Разыграть собственную смерть? Слишком опрометчиво. Слишком много вопросов и рисков. Нет. Пропажа… таинственная, необъяснимая пропажа — вот, что нужно! Она оставит место для сомнений, для надежд, для самых безумных слухов. Она создаст тот самый вакуум, в который хлынет волна авантюристов, и первый же из них, самый дерзкий, станет моим громоотводом.

Я обернулся. Андрюшка сидел на сундуке, чистя мою тренировочную деревянную саблю. Он почувствовал мой взгляд и поднял голову.

— Что, Димка? — Спросил он просто. В его глазах не было вопроса, лишь готовность.

— Надоело мне здесь, Андрюш, — сказал я тихо, подходя к нему. — Надоело ждать, когда очередная балка рухнет или стрела прилетит.

Он перестал чистить саблю, его взгляд стал острым, сосредоточенным.

— Значит, уходим.

Не «ты уходишь», а «уходим». Я снова оценил его преданность.

— Уходим. Но уйти нужно так, чтобы нас не искали. Вернее, чтобы искали, но не нашли. И чтобы думали, что со мной случилось самое страшное.

Он кивнул, в его простом уме уже рождался план, основанный на знании леса, рек и людской безалаберности.

— Река. Весной. Ледоход. Ни тела, ни следов.

— Река, — согласился я. — Но еще нужен свидетель. Кто-то, кто видел бы, как я подошел к самому краю, да как провалился. Или как меня унесла льдина. Или… или как меня похитили таинственные люди в черном.

Уголок рта Андрюшки дрогнул в подобии улыбки.

— Свидетеля найдем. Слухов напустим.

— Именно. Мы создадим легенду, Андрюш. Легенду о пропавшем царевиче. А потом… — я посмотрел в окно, где метель заволакивала мир белой пеленой, — потом мы посмотрим, какие причудливые цветы взойдут на этой почве.

Я чувствовал странное, щекочущее нервы возбуждение. Это была не просто авантюра. Это был грандиозный перформанс. Я собирался инсценировать свою смерть, чтобы дать жизнь своему двойнику и вернуть исторический ход в нужное русло. Все для того, чтобы я смог стать призраком, кукловодом, режиссером собственной судьбы и судьбы этой страны.

Весна. Ледоход. Исчезновение. А там…, а там начнется самое интересное. Ведь я знал, что зеркало, в которое смотрится эта эпоха, скоро даст трещину. И из этой трещины я и явлюсь миру. Но уже не как бледный отрок из Углича, а как нечто совсем иное.

Мы сидели в нашем амбаре, и запах старого дерева, пота и пыли был знаком безопасности. Я изложил Андрюшке костяк плана. Исчезновение. Но когда я дошел до деталей, его лицо, обычно невозмутимое, поморщилось.