Ворон Лжедмитрия I

Глава 6. Вести извне

Годы скитаний отточили нас, как речной камень. Мы прошли от глухих угличских лесов до относительно оживленных западных рубежей, где власть Москвы была призрачной, а закон писали местные паны да свои собственные кулаки. Мы останавливались в селах, на постоялых дворах, брались за любую работу. Я косил сено, грузил баржи, чинил плетни. Андрюшка, с его силой, был всегда нарасхват. Мы были никем — двумя бродягами без рода и племени, и это была лучшая маскировка.

Но даже в этой жизни чернорабочего я не забывал, кто я и зачем все это. Каждый вечер, пока Андрюшка храпел на сеновале, я шел в кабак или на постоялый двор, садился в уголок с кружкой дешевого кваса и… слушал. Я впитывал разговоры, как губка. Слухи были новой валютой, куда более ценной, чем те жалкие гроши, что мы зарабатывали.

Сначала это были обрывки. Где-то далеко, в Польше, объявился человек, называющий себя царевичем Дмитрием, чудом спасшимся от убийц Годунова. Слуху не верили, но он был сочным, как кусок жирного мяса, и его смаковали. Потом слух обрастал плотью. У самозванца появились сторонники. Сначала горстка авантюристов, потом — влиятельные магнаты. Потом — обещания, золото, надежда для всех недовольных.

Мы с Андрюшкой к тому времени осели в небольшой деревушке на берегу Днепра. Я нашел работу писаря у местного войта — моя грамотность и четкий почерк вызывали уважение. Жизнь вошла в спокойное, монотонное русло. Но внутри меня все сжималось в тугой узел ожидания. Плюс во сне частенько приходилось общаться с тенью настоящего Дмитрия, объясняя ему необходимость ожидания, и чем терпение так примечательно. Со временем даже царский отрок смирился с моими планами и действиями.

И вот однажды, жарким летним днем, на деревенскую площадь въехал запряженный парой коней дорожный возок. Из него вышел человек в иноземном платье, с длинными усами и уверенным взглядом. Он был купцом или, возможно, шпионом — в этих краях одно другому не мешало. Он зашел в корчму, и вскоре оттуда донеслись его громкие, развязные речи.

Мы с Андрюшкой как раз несли бревно для нового колодца. Услышав шум, мы замедлили шаг. Я поставил свой конец бревна на землю, сделал вид, что вытираю пот, а сам прислушался.

— …да что ваш Годунов! — Гремел чужой голос. — На престоле сидит, как вор на пепелище! А законный государь, царевич Дмитрий Иванович, жив! В Литву он чудесным образом укатил и спасся. Ныне войско собирает! Скоро пойдет на Москву право свое возвращать!

Вокруг него сразу столпились мужики. Я стоял, не двигаясь, чувствуя, как что-то щелкает внутри, как срабатывает последний, решающий механизм в сложном замке. Лжедмитрий первый. Он появился. История пошла по накатанной колее.

Андрюшка подошел ко мне, нахмурившись.

— Слышал, Димка? — прошептал он. — Твой двойник объявился.

Я кивнул, не отрывая взгляда от корчмы. Внутри все замерло и прояснилось одновременно. Годы ожидания, скитаний, тренировок — все это вело к этому моменту.

— Не двойник, — тихо поправил я. — Марионетка.

Я видел его мысленно. Авантюриста, нахватавшегося верхов, но не знающего сути. Человека, который будет идти на Москву с польскими крыльями за спиной и с русским отчаянием в сердце. Он был идеальным орудием. Громким рупором, заметным, отвлекающим и привлекающим на себя все удары.

— Это наш шанс, Андрюш, — сказал я, и в моем голосе прозвучала та самая сталь, что копилась все эти годы. — Его момент — это наш момент.

Я представил себе лагерь самозванца. Сумятицу, интриги, всеобщее напряжение. Туда, в эту бурлящую массу честолюбий и страхов, можно было бросить единственную и идеально отточенную иглу.

— Он будет нуждаться в советах, — продолжил я, глядя куда-то в даль, уже строя планы. — В знании тайн, которые не ведает никто. В человеке, который видит всех насквозь. Он будет искать того, кто придаст его призрачной фигуре вес и реальность.

Я повернулся к Андрюшке. В его глазах я читал ту же решимость, что и в моих.

— Значит, пора? — спросил он просто.

— Пора, — подтвердил я. — Наша игра в прятки закончилась. Теперь начинается игра в тени. Мы идем представляться.

Я в последний раз окинул взглядом деревушку, тихую реку, привычную работу. Ничто не держало меня здесь. Моя цель была там, на западе, в лагере человека, который посмел надеть мое имя. Он думал, что играет свою игру. Он и не подозревал, что всего лишь актер на сцене, которую для него готовил я. И его режиссер, наконец, выходил из тени.

И мы пошли на запад, оставляя за собой пыльные проселочные дороги и сонные деревушки. С каждым днем воздух менялся, наполняясь запахом незнакомых специй, звуками чужой речи и тревожным, предгрозовым ожиданием. Слухи о «царевиче» росли, как снежный ком, превращаясь из байки в реальную угрозу. А где угроза, там и возможность.

Лагерь самозванца мы нашли без труда — он сам выдавал себя заревом костров и гулом тысяч голосов, стоявшим над лесом как дымная туча. Расположился он на просторном лугу у изгиба реки, и с первого взгляда было видно — это не армия, а сброд. Пестрая, шумная, разнополая масса.

Мы с Андрюшкой устроили наблюдательный пост на покрытом лесом холме, откуда открывался вид на всю эту импровизированную столицу призрачного царства. Часы напролет мы лежали в кустах, по очереди дежуря, впитывая картину, как губка.

Поляки. Их было видно сразу. Блеск кирас на солнце, надменные лица, громкая, ни на что не похожая речь. Они держались обособленно, своими кружками. Их палатки были богаче, у коней — лучший корм. Это были наемники, крылья, на которых летел наш «орленок». Но крылья, как я быстро понял, были с хищными когтями. Они смотрели на русских «союзников» с плохо скрытым презрением, а на своего «царя» — как на полезного безумца, чья судьба их волновала ровно до последней выплаты из польской казны.

Русские. Их было больше. Казаки с дикими чубами и длинными пиками. Беглые холопы, мужики с ожесточенными лицами, бывшие стрельцы. Они толпились вокруг самозванца с почти религиозным исступлением. В их глазах горела надежда — на землю, на волю, на избавление от Годунова. Они верили. Они были горючим материалом. И одновременно — самым ненадежным. Их вера была слепой, а слепая вера легко сменяется такой же слепой яростью.