Ворон Лжедмитрия Ii

Глава 3: Дорога, что пахнет дымом и кровью

Два дня.

Сорок восемь часов, чтобы натянуть на душу стальные латы и затупить в себе все, что еще цеплялось за этот дом, за запах свежего сена и мерный стук топора. Сорок восемь часов, чтобы снова стать Вороном.

Утро отъезда пришло хмурым и влажным. Небо висело низко, словно мокрая холстина, срываясь на землю мелкой, назойливой моросью. Имение, такое уютное и обжитое всего сутки назад, казалось теперь призрачным, ненастоящим. Сквозь пелену дождя оно напоминало театральные декорации, которые вот-вот разберут и увезут.

Андрюша, мрачный и сосредоточенный, в последний раз проверял подпруги у наших коней — двух невзрачных, но выносливых кобылок, купленных специально, чтобы не привлекать внимания. На его лице была написана суровая покорность солдата, выполняющего приказ, но в глазах — тихая тоска по тому миру, который мы вынуждены были оставить.

Я стоял на крыльце, глядя, как наш староста, седой как лунь Ефим, снимает шапку, провожая нас. Его верные, выцветшие глаза смотрели на меня с немым вопросом и грустью.

— Не кручинься, Ефимыч, — сказал я, и голос мой прозвучал чужим, ровным тоном, без тепла. — Следишь и управляешь тут, как и раньше. Мы по делам. Можем и не вернуться.

Он ничего не ответил, лишь глубже склонил голову. Он-то понимал, что «дела» у барина всегда были особенные. И редко сулили что-то хорошее.

Я повернулся к дому. Грай, почуяв скорый вылет, тяжело взгромоздился мне на плечо. Его клюв уперся в мою щеку, цепкие когти впились в кожу сквозь ткань кафтана. Знакомое, почти болезненное ощущение, ставшее символом моего пути. Он был готов. Его мир не менялся — где я, там и он.

— Трогаемся, — бросил я Андрюше, не глядя на него, и шагнул с крыльца в мокрую траву.

Последний взгляд на бревенчатые стены, на дымок из трубы, на грядки, которые мы с Андрюшей вскопали весной. Что-то екнуло внутри. Какой-то голый, беззащитный нерв. Я заставил себя выжечь это чувство. Приятно вспоминать о покое, когда ты в нем. Но на войне такие мысли — смерть.

Я вскочил в седло. Кобыла беспокойно переступила копытами, чувствуя мое напряжение. Андрюша тяжело взобрался на своего коня, сгорбившись под дождем. Без слов мы выехали за ворота.

Дорога впитала в себя влагу и стала черной, как деготь. Копыта коней чавкали по грязи, выдергивая из нее брызги холодной жижи. Дождь застилал глаза, превращая лес по сторонам в размытое, серо-зеленое пятно. Но для меня эта мгла была предпочтительнее слепящего солнца. Тень должна двигаться в тени.

Мы ехали молча. Только скрип седел, тяжелое дыхание коней да изредка — пронзительный крик Грая, который взмывал в мокрое небо, кружил над нами и снова возвращался, садясь на плечо или на луку седла. Он был нашим дозорным, нашими глазами в небе.

Я погрузился в себя, в свои мысли. План был прост, как клинок: добраться до Стародуба, найти лазейку в окружение самозванца, стать ему нужным. Но простота эта была обманчива. Каждый шаг отныне был минным полем. Кто эти люди вокруг него? Кто те, кто его ведет? Та самая Тень, что мерещилась мне в кабинете?

Я вдыхал воздух, пытаясь уловить в нем обещанный дым грядущих пожаров, запах крови, что скоро прольется реками. Пока пахло только сырой землей и прелыми листьями. Но я знал — это ненадолго.

Андрюша нарушил молчание, не глядя на меня:

— Далеко до этого… Стародуба?

— Не близко, — ответил я. — Хватит времени, чтобы забыть, как пахнет домашний хлеб.

Он хмыкнул, но в его хмыканье не было веселья. Была та же горечь, что и у меня на душе.

Мы ехали дальше. Дорога уводила нас все дальше от призрачного покоя, навстречу новому витку безумия. И я чувствовал, как с каждым шагом маска Ворона прирастает к лицу все плотнее, пока под ней не остается ничего, кроме холодной, неумолимой воли к победе. Игры начинались. И я был готов играть до конца.

Дождь отступил так же внезапно, как и начался. Из разорванных туч выглянуло бледное, вымытое солнце, превратившее дорогу в бесконечную ленту жидкой грязи, чавкавшей под копытами. Влажность повисла в воздухе колючей пеленой, пробирая до костей. Холодный комок застрял где-то в желудке, напоминая, что последняя похлебка была съедена еще в имении, казавшемся теперь раем.

Андрюша, сидя в седле, угрюмо бубнил что-то под нос, вороча могучими плечами, пытаясь стряхнуть с себя оцепенение. Даже Грай, обычно невозмутимый, нахохлился на моем плече, превратившись в мокрый недовольный комок перьев.

— Хватит, — наконец, сказал я, прерывая монотонное хлюпанье грязи. Голос мой прозвучал хрипло. — Следующую придорожную трущобу используем.

Андрюша лишь кивнул, не споря. Даже он понимал — силы кончаются, а горячая еда и слухи стоили риска.

«Гнездо Перепелятника» — название оказалось пророческим. Низкая, вросшая в землю избушка с кривой трубой, из которой валил едкий, дешевый дым. Та же вонь, что и в «Веселом гусаке», но с примесью конского пота и плесени. Мы оставили коней на замызганном подворье, где какой-то хмурый детина с глазами, как у загнанного волка, за дополнительную монету согласился их потереть овсом.

Войдя внутрь, я едва не попятился. Давка была такая, что, казалось, стены вот-вот лопнут. Казаки в засаленных зипунах, пара заезжих купцов с перепуганными лицами, несколько местных мужиков, чьи взгляды были пусты и озлоблены одновременно. Воздух гудел от разговоров, но это был не гул, а настороженный ропот, полный сдержанной злобы.

Мы протиснулись к свободному краю стола, где сидели трое явно неместных — двое в потертых кафтанах, третий, помоложе, с горящими фанатичным огнем глазами. Я заказал два мисочка мутного бульона с плавающими жилистыми прожилками и кружку кваса. Андрюша, насупившись, уставился в свою миску, но ел жадно.

Я же, делая вид, что потягиваю квас, растопырил все свои чувства, как паук, раскидывающий паутину.

Первое, что долетело — голос молодого фанатика:

— …и ведь идет, братцы! Идет истинный государь! Не то что сей вор Шуйский, на крови воссевший! В Стародубе уже рать собирает, праведную! Всех, кто с оружием придет — землями и волей жалует!