Ворон Лжедмитрия Ii

Глава 4: Чернила и Грязь

Войти в ад оказалось проще, чем я думал. Нужно было просто перестать быть человеком. Стать частью пейзажа — бесформенным, серым, ничем не примечательным пятном в этом бурлящем котле.

Я растворился в толпе, движущейся по главной — и единственной — улице лагеря. Моя походка стала шаркающей, плечи — ссутуленными, взгляд — потухшим и устремленным в грязь под ногами. Я был одним из многих: обозленным, усталым мужиком, прибитым к этому месту вихрем смуты. Никто не смотрел на меня дважды.

Но под этой серой оболочкой все мои чувства были натянуты, как струны. Я впитывал все: отрывки ругани, обрывки приказов, направления, в которых неслись гонцы. Мозг работал, как шпионский механизм, фильтруя и сортируя информацию.

Мне нужен был не просто вход. Мне нужен был предлог. Позиция, которая давала бы доступ к информации, но не требовала бы меняться в первых рядах. И я ее нашел.

У самого края одной из самых больших, но все равно жалких палаток, которую украшал выцветший штандарт с каким-то сомнительным гербом, стоял грубый стол. За ним, согнувшись в три погибели, сидел тощий дьячок в засаленной рясе и, морщась от головной боли, пытался разобрать кривые подписи на каких-то свитках. Перед ним толпилась кучка казаков и мужиков, что-то громко требуя, тыча в его лицо пальцами.

— По указу положено! Землю под сенокос! — ревел здоровенный детина с щербатым лицом.

— Я… я не могу… без одобрения писаря главного… — лепетал дьячок, видимо, единственный грамотей в этой канцелярии бедлама.

Главный писарь…

Значит, была какая-то структура. Хлипкая, но была. И в ней царил хаос. Мне подходит!

Я выждал, пока самая шумная часть толпы, не добившись ничего, не отвалила с руганью. Подошел к столу, когда дьячок, весь в поту, вытирал чернильное пятно с лица.

— Ваша милость, — начал я, нарочито грубым, простонародным голосом, опустив голову. — Слышал, людей ищете грамотных. Для списков, для счетов.

Он поднял на меня усталые, воспаленные глаза.

— А тебе чего? — буркнул он. — Мужик, как мужик.

— Не совсем, — я сделал паузу, давая ему разглядеть, что руки у меня без привычных мозолей от косы или сабли. — Служил у боярина в имении приказчиком. И счета вел, и переписку. Цифирь знаю.

В его глазах блеснул слабый огонек надежды. Еще один грамотей! Спасение!

— Писарю главному доложу, — закивал он. — Как звать-то?

— Дмитрий, — ответил я, не колеблясь. Пусть имя будет своим. Самый лучший камуфляж — это доля правды. Осталось к этой правде еще привыкнуть самому.

Дьячок смотрел на меня еще пару мгновений, но лишних вопросов решил не задавать. Вместо этого меня привели в палатку побольше, набитую сундуками и кипами бумаг. Главный писец, мужчина с одутловатым, нездоровым лицом и вечно недовольным выражением губ, по имени Федосей, окинул меня оценивающим взглядом.

— Из бывших? — хмуро спросил он.

— Из бывших, — подтвердил я. — Хозяина убили во время московских беспорядков. Пришлось скитаться.

Он что-то пробормотал про «лишние рты», но кивнул на свободный табурет в углу.

— Садись. Вот эти подорожные грамоты проверь, суммы сверь. Сделаешь ошибку — получишь палками по спине, а не монетой.

Я кивнул и взял в руки первую же потрепанную грамоту. Чернила были бледными, почерк — ужасным. Но для меня, человека, видевшего цифровые отчеты и каллиграфические свитки, это была детская игра.

Я погрузился в работу. Перо скрипело по дешевой бумаге, выводя ровные, четкие цифры. Я был сосредоточен, молчалив и эффективен. Ровно то, что нужно было замученному Федосею. Я не пытался выделиться. Я пытался стать незаменимым винтиком в этом кривом механизме.

А сам я слушал. Слушал, как Федосей бранится с поставщиками, как он обсуждает с кем-то нехватку провианта, как шепотом передает кому-то, что «сам» опять требует денег на подарки каким-то казачьим атаманам.

«Сам» — так они называли его. Лжедмитрий. Не государь, не царь. «Сам». Это многое говорило.

Через несколько часов ко мне подошел один из младших писцов, паренек с испуганными глазами.

— Слышь, Дмитрий, тебя к Федосею. Говорит, разберешься с этой кучей прошений, — он кивнул на груду исписанных листов в углу. — От ратных людей, в основном. Все земли да жалованья требуют.

Я подошел к кипе. Это было золото. Лучшие разведданные — прошения обиженных и обделенных. Здесь были все их имена, все обиды, все слабые места в этой химерической армии.

Я взял первую бумагу и начал читать. Внешне — просто старательный писец. Внутренне — хищник, изучающий привычки и раны своей будущей добычи.

Первый шаг был сделан. Я был внутри. Теперь нужно было стать тем, без кого этот убогий административный механизм не сможет обойтись. Стать тихим, незаметным, но абсолютно необходимым серым кардиналом… канцелярии. А там уже и до настоящего трона рукой подать. Ведь именно из таких, как я, тихих и незаметных, и плетутся самые крепкие нити власти.

Скрип пера стал моим боевым кличем. Гора прошений, которую мне бросили как обузу, была для меня не грудой бумаг, а картой сокровищ. Каждая жалоба, каждая просьба — это слабость, обида, амбиция. Я не просто переписывал их каллиграфическим почерком, который выглядел чужеродно в этой лагерной грязи. Я впитывал суть.

Федосей, главный писец, сначала бросал на меня косые взгляды, ожидая подвоха. Но день тянулся, а я не делал ни единой ошибки. Более того, я не просто переписывал — я систематизировал. Разложил прошения по полкам: ратники, казаки, мелкая шляхта. Выделил повторяющиеся имена, отметил самые настойчивые.

К концу дня я подошел к его столу с аккуратной стопкой и коротким отчетом, который набросал на клочке бумаги:

— Федосей Петрович, осмелюсь доложить. Здесь двадцать семь прошений о земельных наделах под Брянском. Все от казаков атамана Зарайского. И семнадцать — о жалованье от стрельцов, что перешли от Шуйского. Суммы… значительные.

Он взял у меня листок. Его одутловатое лицо выразило сначала раздражение — кто я такой, чтобы указывать? — но затем его глаза, привыкшие к каше из неразборчивых записок, с изумлением скользнули по ровным столбцам цифр и четким формулировкам.