Ворон Лжедмитрия Ii

Глава 5: Костры и Тени

Вечер в нашем укрытии пах дымом и тревогой. Я сидел у потухшего костра, разминая онемевшие от пера пальцы, а Андрюша, хмурый как туча, ворочал в котле какую-то похлебку. Грай, вернувшийся с ночной охоты, трещал над какой-то добычей в темноте.

— Ну, как твой новый царь? — наконец, не выдержал Андрюша, его голос прозвучал как скрип ржавых ворот. — Стоит ради него грязь-то месить?

Я усмехнулся, но смех вышел сухим и безрадостным.

— Царь? — переспросил я, глядя на багровое зарево над лагерем. — Андрюш, это не царь. Это… испуганный щенок, которого нарядили в корону и поставили на бочку с порохом. А вокруг него крутятся голодные псы покрупнее. Он не знает, кого бояться больше — тех, кто снаружи, или тех, кто рядом.

Я подробно рассказал ему о встрече. О жалкой фигуре «самого», о его бегающих глазах, о том, как он ухватился за мои цифры, как за соломинку. О поляке с насмешливым взглядом и казаке с лицом каменного идола.

— Он пустое место, — резюмировал я. — Иллюзия. Но иллюзией этой уже кормятся тысячи человек. И сейчас самое главное — кто будет этой иллюзией управлять.

Андрюша молча слушал, его лицо становилось все мрачнее.

— Значит, все идет по-твоему? Так цепляйся за этого щенка и веди куда надо.

— Не все так просто, — я потянулся, чувствуя, как усталость въелась в кости. — Сегодня я стал для него удобным счетоводом. Завтра могу стать кем-то больше. Но одна голова, даже моя, хорошо, а две лучше. Особенно когда одна из них может не только считать, но и бить.

Андрюша замер с половником в руке.

— Что? — его голос стал опасным и низким.

— Мне нужен ты там. Внутри, — сказал я прямо, глядя на него. — Не здесь, на окраине. Мне нужен ты рядом. Мои глаза и уши — это я. Но мне нужны мои руки и моя спина. И это ты.

— Дима… — он отставил котел, его могучее тело напряглось. — Ты знаешь, я не… не умею притворяться. Не умею кланяться и льстить. Я там либо молчать буду, либо… либо кого-нибудь ударю.

— Я знаю, — кивнул я. — Поэтому ты будешь молчать. Ты будешь моим соратником. Немым, верным, сильным. Ты будешь носить мои вещи, стоять у входа в палатку, смотреть. Ты будешь пугающей тенью за моей спиной. Этого будет достаточно. Люди боятся молчаливой силы больше, чем болтливой лжи.

Он тяжело вздохнул, глядя на свои руки, сбитые в кровь от работы с конской сбруей.

— А если узнают? Если кто-то из тех, кто был в Кремле…

— Риск есть, — не стал я его обнадеживать. — Но он минимален. Ты изменился, возмужал. Да и кто будет вглядываться в лицо? Все смотрят на тех, кто говорит. А ты… ты будешь просто частью пейзажа. Моим пейзажем.

Я встал и подошел к нему, положив руку на его каменное плечо.

— Чуйка моя шепчет, Андрюша. Скоро здесь что-то грянет. Какая-то буря. И когда она начнется, мне нужно, чтобы ты был в эпицентре, а не на обочине. Мне нужна твоя верность, а не твое безопасное сидение в кустах.

Он долго смотрел на меня, и в его глазах я видел борьбу. Страх за меня, страх за себя, нежелание снова окунаться в эту грязь. Но сильнее всего была та самая верность, о которой я говорил.

— Ладно, — проскрипел он наконец, отводя взгляд. — Буду твоей немой тенью. Только смотри, если этот твой щенок-царь на меня лаять начнет… я ему не поклонюсь.

— Он и не посмеет, — я усмехнулся. — Потому что за твоей спиной буду я. А за моей… — я посмотрел в сторону лагеря, где в ночи угадывались очертания шатра Лжедмитрия, — за моей спиной стоит призрак, которого боятся даже они.

Андрюша повел плечом, но согласно замолчал.

Что же, на том и порешили.

На следующее утро мы спустились в лагерь вместе. Я — в своем сером кафтане писца, Андрюша — на шаг позади, сгорбленный, с опущенной головой, неся мой походный сундук. Никто не обратил на нас внимания. Две серые тени среди тысяч других.

Но для меня все изменилось. Теперь у меня была своя крепость, стоящая у меня за спиной. И глядя на спину Андрюши, я чувствовал, что игра выходит на новый уровень. Теперь мы были не просто охотником и его свидетелем. Мы стали маленьким, но крепким клином, вбитым в самое сердце надвигающейся грозы. И гроза эта была уже не за горами.

Представлять Андрюшу Федосею было сродни представлению медведя циркачу — волнительно и чревато непредсказуемыми последствиями. Я вошел в палатку первым, Андрюша — как и договаривались — остался в дверях, заслонив собой скудный утренний свет. Он стоял, сгорбившись, но его молчаливая масса казалось искажала само пространство, сжимая его.

Федосей, как обычно, копошился над бумагами. Увидев меня, он буркнул что-то невнятное, но потом его взгляд скользнул за мою спину и… застыл. Рот его приоткрылся. Он попытался что-то сказать, но вместо слов из его глотки вырвался лишь короткий, испуганный ик.

— Федосей Петрович, — начал я ровным, деловым тоном, — это Андрей. Мой человек. Будет помогать — носить, стоять на подхвате, сторожить. Он немой. Но слышит все и понимает. И очень предан.

Я сделал легкий жест рукой. Андрюша, следуя нашей нехитрой репетиции, медленно, с неловкостью могучего зверя, шагнул вперед. Пол палатки слегка прогнулся под его тяжестью. Он уперся в Федосея своим прямым, пустым взглядом, в котором не было ни угрозы, ни подобострастия. Лишь каменное спокойствие.

Федосей откашлялся, сглотнул и снова икнул. Он метнул на меня взгляд, полный немого укора и вопроса. Но что он мог сделать? Приказать убрать этого громилу? Сомневаюсь, что у него хватило бы духу. В его замученном мозгу явно пронесся расчет: с одной стороны — лишний рот, с другой… с другой такой молчаливый страж отбивал бы охоту у любого казака или наемника бузить в канцелярии по пустякам.

— Ладно… — просипел он наконец, отводя взгляд от Андрюши, будто от яркого солнца. — Пусть… сидит в углу. Только чтобы не мешал!

— Он и не будет, — заверил я его. — Он как мебель.

Андрюша, получив негласное разрешение, молча прошел в указанный угол, уселся на поставленный для него сундук и замер, превратившись в подобие древнего идола. Его присутствие сразу же изменило атмосферу в палатке. Писцы, обычно ворчавшие и перешептывающиеся, теперь работали в почти гробовой тишине, лишь изредка косясь на угрюмого великана.