Ворон Лжедмитрия Ii

Глава 6: Под Стенами Москвы

Следующее утро в Стародубе впилось в глаза ослепительным, наглым солнцем. Воздух, еще влажный от ночной прохлады, уже начинал дрожать над лагерными помоями, обещая новый день, пропахший пылью, конским потом и тоской по большой дороге. Мы с Андрюшей, как и договорились, снова пришли к потной, пропитанной запахом дешевых чернил палатке главного писца.

Федосей Петрович встретил нас не ворчанием, а каким-то странным, лихорадочным блеском в глазах. Он не сидел за своими бумагами, а метался по палатке, сгребая в дорожный сундучок свитки и при этом что-то безостановочно бормоча себе под нос. Увидев нас на пороге, он замер, и его взгляд, скользнув по мне, выразил нечто среднее между облегчением и новой порцией ужаса.

— А, вы! — выдохнул он, и его пальцы, перемазанные в чернилах, беспомощно задрожали. — Ну, конечно… Царь… царь снова ждет. Тебя, Дмитрий. Немедля!

Последнее слово прозвучало как приговор. Я почувствовал, как за спиной замер Андрюша. Мы переглянулись. В его глазах, обычно таких ясных, промелькнула та же мысль, что сверлила и мой мозг: «Слишком рано. Слишком скоро». Эта внезапная царская милость пахла не ладаном, а дымом ловушки. Но делать нечего. Отказываться — значит разом похоронить все наши хитросплетенные планы и вызвать немедленные подозрения.

— Слушаюсь, Федосей Петрович, — кивнул я, и голос мой прозвучал ровно, будто мы обсуждали поставку овса, а не шли на аудиенцию к человеку, который играл в царя.

Дорога к царскому шатру в этот раз показалась короче и многолюднее. Лагерь просыпался, и в его гудящем, как растревоженный улей, теле чувствовалось новое, лихорадочное биение. Слух о вчерашнем «экзамене» с поляками, видимо, уже сделал свое дело. На нас смотрели по-разному: одни — с подобострастным любопытством, другие — с откровенной завистью, третьи — с тяжелым, волчьим прищуром. Я шел, глядя прямо перед собой, чувствуя на своем затылке ледяной, неумолимый взгляд Андрюши, который, как скала, плыл за мной, рассекая людское море.

Войдя в шатер, я впервые увидел Лжедмитрия Второго… трезвым.

Он сидел на своем убогом троне, и осанка его была не такой жалкой. Глаза, обычно бегающие и мутные, сегодня были сфокусированы, в них горел странный, холодный огонь решимости. От него не пахло перегаром, а лишь легким шлейфом дорогого мыла и кожи. Пан Марчин стоял по правую руку, и его привычная насмешка сменилась настороженным, изучающим выражением. Телохранитель, как и всегда, был недвижим.

— Вот он, — голос самозванца прозвучал тверже, чем вчера. Он обвел присутствующих взглядом, в котором читалось странное сочетание страха и внезапно проснувшейся дерзости. — Человек, что вчера спас честь нашего двора перед королевскими посланцами.

Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе. Я стоял, склонив голову в формальном поклоне, но мозг работал с бешеной скоростью, пытаясь разгадать эту новую маску.

— Подойди ближе, Дмитрий, — скомандовал он.

Я сделал несколько шагов, остановившись на почтительном расстоянии.

— С такими познаниями, с такой хваткой… — Лжедмитрий медленно провел рукой по рукояти своего церемониального кинжала, — сидеть в пыльной канцелярии, перебирать подачки каких-то казаков? Нет. Это расточительство. Грех.

Он поднял на меня взгляд, и в его глазах я увидел не благодарность, а холодный, прагматичный расчет. Этот человек, каким бы жалким он ни был, инстинктивно чувствовал силу и пытался приручить ее, поставить себе на службу.

Любопытно…

— С сегодняшнего дня ты поступаешь в мою ближнюю думу. Будешь при мне. Советником. Глазами и ушами, что видят и слышат то, что другие упускают.

В шатре повисла звенящая тишина. Пан Марчин едва заметно нахмурился. Даже каменный казак, казалось, перестал дышать. Это был головокружительный взлет. От безликого писца — в ближний круг «царя». Идеальная позиция. И ловушка.

Я опустился на одно колено, скрывая лицо. Нужно было сыграть эту роль до конца.

— Ваше величество оказывает мне неслыханную честь. Я недостоин…

— Достоин! — резко перебил он. — Я вижу, кто чего стоит. А с такими людьми надо держаться близко. Очень близко.

В его голосе прозвучала неуверенная, но жадная нотка. Он хотел приковать меня к себе, сделать своим талисманом, своей живой энциклопедией. И пока никто, абсолютно никто в этом душном шатре, от жадного до власти пана до молчаливого убийцы-казака, даже не предполагал, что тот, кому они предлагают место у трона, и есть тот самый призрачный Ворон, прилетевший каркать на развалинах их жалкого карточного домика.

Смешно, но… я подавил в себе усмешку.

Поднимаясь с колена, я поймал взгляд Андрюши, стоявшего у входа. Его лицо было каменным, но в глазах я прочитал все ту же тревогу, смешанную с гордостью. Игрушка была запущена. И теперь мы должны были танцевать под музыку, которую сами же и сочиняли, стараясь не сорваться в пропасть, скрытую за блеском внезапной милости.

Я опустил голову в почтительном, но не рабском поклоне. Игра требовала тонкости.

— Великий государь, — начал я, и голос мой зазвучал подобно тихому, но внятному звону стали. — Милость ваша безмерна. Позволь лишь на час отлучиться — донести весть до Федосья Петровича. Чтобы в канцелярии безгласие не случилось, и дела, угодные вам, не остановились.

Лжедмитрий II махнул рукой, уже теряя ко мне интерес, словно я был диковинной игрушкой, которую он завел и поставил на полку.

— Ладно, ладно, ступай. Но к вечернему совету явись неотложно.

Выходя из шатра, я чувствовал на спине два пристальных взгляда: тяжелый, каменный взгляд телохранителя и колючий, как шпага, взгляд пана Марчина. Последний что-то негромко, по-польски, бросил своему «государю», и тот засмеялся коротко и нервно.

Федосей Петрович, когда я вернулся, встретил меня как призрака. Увидев, что я жив-здоров и не в кандалах, он чуть не расплакался от облегчения.

— Дмитрий! Господи помилуй, я уж думал…