Ворон Лжедмитрия Ii

Глава 8: Яд в позолоченной чаше

Вечер в нашем укрытии был тяжелым, как свинцовый колокол. Воздух, еще днем пропитанный пылью и криками, теперь осел, густой и влажный, пахнущий дымом и прелой листвой. Мы с Андрюшей сидели у потухшего костра, который уже не давал тепла, лишь горсть пепла да пара тлеющих угольков, изредка вспыхивавших багровым отблеском. Эти огоньки были похожи на глаза невидимого зверя, притаившегося в ночи.

Я молчал, уставившись в эту темноту, все еще чувствуя на себе ледяной прицел взгляда Марины. Андрюша сидел напротив, его могучие плечи были сгорблены, а в руках он вертел сучок, с силой ломая его толстые пальцы.

— Ну, и что она сказала? — наконец, не выдержав, пробурчал он, не глядя на меня. — Кроме того, что «мир тесен». Эта фраза у меня уже в печенках сидит.

Я усмехнулся, но это вышло горько и коротко.

— Сказала, что надеется на мою мудрость. И намекнула, что надежные укрытия нынче в большой цене.

Андрюша швырнул обломанный сучок в темноту.

— Так и знал. Прямо как в прошлый раз. Сначала намеки, потом — «ой, помоги, Ворон, спаси», а в итоге чуть на плаху не угодил, когда тот твой первый царек полетел в тартарары.

Он поднял на меня взгляд, и в его глазах, обычно таких верных, горел огонь редкого и оттого особенно горького упрека.

— Я же говорил, Димка. Говорил! Вся эта затея дурацкая! Играть в кошки-мышки с поляками — одно. Но лезть в самое логово, да еще и когда та, которая тебя в лицо знает, как свои пять пальцев, тут как тут… — он с силой выдохнул, и его грудь поднялась. — Это уже не риск. Это самоубийство. Причем с твоей легкой руки я в нем же участвую.

Его слова падали, как камни, в тишину нашей стоянки. И каждый камень попадал в цель. Потому что он был прав. Абсолютно прав. Эта авантюра с самого начала висела на волоске. А теперь, с появлением Марины, этот волосок истончился до атомной толщины.

— Что ты предлагаешь? — спросил я тихо. — Бежать? Прятаться по лесам, пока нас не нашли либо стрельцы Шуйского, либо разъяренные казаки этого «вора»?

— Может, и лучше в лесу, чем здесь на мушке у всех! — вспылил Андрюша. — Хоть честно будет. А тут… — он с отвращением махнул рукой в сторону шумящего лагеря, — тут одна ложь на другой сидит и третьей погоняет. И ты в этой лжи, как рыба в воде. Только я-то вижу, как она тебя изнутри точит!

Он встал, его тень, огромная и уродливая, поползла по склону холма, накрывая нас обоих.

— Я не боюсь смерти, Дим. Я за тебя боюсь. Ты стал другим. Там, в Кремле, ты хоть сам собой был. Холодным, да своим. А сейчас… ты играешь столько ролей, что я уже и не знаю, где настоящий ты.

Он развернулся и ушел в темноту, оставив меня одного у потухшего костра. Его слова впивались в меня острее любого кинжала. Потому что в них была правда. Горькая, неудобная, но правда.

Я закрыл глаза, пытаясь найти в себе того самого «настоящего» Димку. Трудягу из другого времени, потом уже решателя судеб. Но его черты расплывались, замещенные масками: придворного интригана, скромного писца, советника самозванца. А где-то в самой глубине, в самом сердце всех этих масок, сидел он — призрак Грозного, молчаливый и неумолимый судья.

И тут, сквозь хаос мыслей, до меня донесся знакомый, пронзительный звук. Карканье. Не простое, а то самое, с металлическим отзвуком, которое мог издавать только Грай.

Я открыл глаза. Он сидел на ветке надо мной, его черное оперение сливалось с ночью, и только глаза горели двумя углями. Он смотрел на меня, и в его взгляде не было ни упрека, ни страха. Была лишь та самая древняя, хищная мудрость, которая всегда жила в нем.

И в этот момент до меня дошло. Андрюша был прав в одном — прятаться бессмысленно. Но он был не прав в другом. Бегство — не выход. Это была бы капитуляция.

Марина меня узнала. Что ж. Отлично. Теперь она — не просто угроза. Она — игрок. А с игроками можно вести переговоры. Можно заключать союзы. Можно играть…

Я поднялся с земли, отряхивая с кафтана холодный пепел. Страх уступил место холодной, ясной решимости. Да, мир тесен. Но именно в тесноте и заключалась сила. Марина нуждалась в укрытии? Что ж, а кто, как не Ворон, знал все о тенях и надежных убежищах? Она видела во мне угрозу? Прекрасно. Пусть так и будет. Но пусть она также увидит во мне и единственную надежду.

Я посмотрел на огни лагеря, на темный силуэт царского шатра. Игру только что перевели на новый, смертельно опасный уровень. Но я был готов. Потому что теперь я знал — чтобы выжить, мне нужно было не бежать от Марины Мнишек. Мне нужно было заставить ее танцевать под свою воронью дудку. И первый шаг к этому я сделаю завтра.

Воздух в укрытии стал густым от невысказанных упреков и моего собственного смрада страха и нерешительности. Мне нужно было прочь. Хотя бы на несколько минут. Оставить за спиной и осуждающую спину Андрюши, и давящую тяжесть шатра с «царской» четой, и этот весь балаган, пахнувший не победой, а гнилью и отчаянием.

— Выйду, подышу, — бросил я в пространство, не ожидая ответа. Его и не последовало, ведь Андрюша так и не вернулся.

Я выбрался из нашей лощины и ступил на настоящую, утоптанную тысячами ног землю лагеря. Ночь была не черной, а густо-лиловой, подернутой дымкой от костров. Они пылали повсюду, как кровавые глаза, вылезшие из тьмы. Воздух был прохладен и свеж, но эта свежесть была обманчивой — она несла на себе шлейф перегара, жареной конины и немытого человеческого тела.

Я пошел, не думая о направлении. Ноги сами несли меня по лабиринту из повозок, спящих под открытым небом людей и воткнутых в землю копий. Я был тенью, скользящей меж других теней. Никто не обращал на меня внимания. Пьяные песни, храп, ссоры из-за места у огня — все это было частью одного большого, живого, дышащего организма по имени «Смута».

И я был его частью. Клеткой, зараженной странным знанием. Андрюша был прав — я играл роли. Но разве сам этот лагерь не был одной большой, уродливой ролью? Каждый здесь притворялся: казак — верным слугой, пан — благородным рыцарем, а самозванец — царем. Мы все были актерами на гигантской, залитой грязью сцене. И только Марина Мнишек, со своим ледяным, всепонимающим взглядом, казалось, смотрела на это представление из зрительного зала.