Ворон Лжедмитрия Ii

Глава 10: Шепот клинков и яд в ушах

Воздух в Брянске, едва успевший остыть от страха, снова накалился. Но теперь это была не лихорадка грабежа, а торопливая, нервная энергия подготовки. Лжедмитрий, опьяненный легкой — или казавшейся ему таковой — победой, требовал немедленного марша дальше на Тулу. Он разгуливал по городу в своем парчовом халате, раздавая направо и налево обещания и милости, словно разбрасывая медные гроши.

Я наблюдал за этим карнавалом с каменным лицом, стоя на ступенях разоренной церкви. Он заигрывался. Слишком заигрывался. В его глазах читалась уже не осторожность самозванца, а искренняя, пугающая вера в свою избранность. Он верил в свою легенду так сильно, что начал забывать, кто ее сочинил.

— Смотри, Андрюша, — сказал я, не оборачиваясь к своему верному стражу. — Актер так вжился в роль короля, что забыл, где заканчиваются подмостки и начинается пропасть. Скоро он шагнет в нее с высоко поднятой головой.

Андрюша молчал. Он и так все видел.

Но дело было не только в нем. Пока этот шут плясал на краю обрыва, за моей спиной начинала сгущаться другая туча — серая, тяжелая, полная молний ненависти.

Я стал слишком заметен. Слишком влиятелен. Мои слова на совете, мое леденящее спокойствие, моя странная осанка и речь, напоминавшая о Грозном, — все это не осталось незамеченным. И если Лжедмитрий видел во мне полезного советчика, то другие — угрозу.

Я чувствовал это по взглядам. По тому, как смолкали разговоры, когда я проходил мимо групп польских жолнеров. Они смотрели на меня не с насмешкой, а с холодной, откровенной враждой. Я был выскочкой, русским, который осмелился оспаривать их планы и пользоваться благосклонностью «царя». Я встал у них на пути.

И не только у них. Среди казаков, особенно тех, что были ближе к старшим, успевшим обзавестись амбициями, тоже пошел ропот. «Кто он такой? Вчерашний писец, а сегодня уже у царя в ухе сидит. Говорят, он и не Дмитрий вовсе, а чернокнижник. Такого одного Вороном звали при первом-то…».

Эти шепотки доносились до меня, как шелест ядовитых змей в траве. Я видел, как кучкуются атаманы, перебрасываются многозначительными взглядами, замолкают при моем приближении. Зависть и страх — гремучая смесь. Они боялись моей проницательности, моих «знаний», и ненавидели меня за власть, которой у меня, по сути, не было. Было лишь влияние. Но в этом мире одно легко путали с другим.

Как-то раз, возвращаясь от Федосея, я наткнулся на пана Марчина. Он стоял, прислонившись к столбу, и чистил ногти тонким кинжалом. Его взгляд, скользнув по мне, был откровенно враждебным.

— Осторожней на поворотах, советник, — сказал он на ломаном русском, и в его голосе звучала неприкрытая угроза. — Война — дело скользкое. Можно и поскользнуться. На ровном месте.

Я остановился и встретился с ним взглядом, не моргнув.

— Благодарю за заботу, пан. Я всегда смотрю под ноги. А вот тем, кто заносится слишком высоко, действительно стоит быть осторожнее. Ветер на вершине бывает очень коварным.

Мы простояли так несколько секунд — два хищника, меряющиеся взглядами. Потом он фыркнул, спрятал кинжал и ушел, не сказав больше ни слова. Но семя было брошено. Враги определились.

Вечером того же дня, сидя у костра на окраине лагеря, я наконец высказал свои опасения Андрюше.

— Шепчутся, — сказал я коротко, бросая в огонь щепку. — И поляки, и свои. Видят во мне угрозу.

Андрюша хмыкнул, переворачивая на углях кусок мяса.

— Удивительно. А я-то думал, они тебя за красивый кафтан полюбили.

— Шутки шутками, но нож в спину не отличается остроумием, — парировал я. — Они боятся. А испуганные крысы кусаются больнее всего.

— Значит, пора убираться из этой мышеловки, — просто сказал Андрюша.

Я покачал головой, глядя на пляшущие языки пламени.

— Нет. Слишком поздно. Если мы побежим сейчас, они решат, что я шпион Шуйского, и пустят вдогонку казачью погоню. Нет. Нужно стоять. Смотреть им в глаза. И быть готовым.

Я поднял голову и посмотрел в хмурое, предгрозовое небо. Где-то там кружил Грай, мой верный страж.

— Зависть и страх… — прошептал я. — Это не слабость. Это оружие. И если его направить в нужную сторону, оно может свалить кого угодно. Даже польского ротмистра. Или казачьего атамана. Нужно лишь найти, на кого обратить их гнев.

Я почувствовал, как в душе шевельнулось что-то холодное и безжалостное. Они видели во мне угрозу? Что ж, скоро они увидят, на что действительно способен Ворон, когда на него охотятся. Охота — это игра, в которой роли охотника и жертвы могут меняться в одно мгновение. И я был намерен доказать это всем им. Ценой их крови, если понадобится.

Тишина у нашего ночного костра была обманчивой. Она звенела в ушах, как натянутая тетива. Пламя потрескивало, пожирая сухие ветки, и отбрасывало тревожные тени на лицо Андрюши. Он молча ждал, чувствуя тяжесть моих мыслей. Даже Грай, обычно наглый и бесцеремонный, сидел чуть поодаль, лишь изредка покаркивая и бросая жадные взгляды на дымящийся кусок конины, что Андрюша небрежно бросил на камень у огня.

— Ситуация, друг мой, напоминает мне гнилой мост над пропастью, — начал я, глядя в огонь. — С одной стороны — пан Марчин и его шляхтичи. Они видят во мне занозу в их влиянии. Их метод прост: кинжал в темном переулке или «несчастный случай» в бою. Стрела, пущенная якобы врагом, что поразит тебя в спину.

Я сделал паузу, дав Андрюше осознать это.

— Если со мной что-то случится на поле боя, и вокруг будут поляки — считай, что это их работа. Если же меня найдут с перерезанным горлом здесь, в лагере, — это тоже они.

Андрюша мрачно кивнул, его рука непроизвольно легла на рукоять топора за поясом.

— Понял. Значит, в бою не подпускать ляхов к тебе ближе чем на полет стрелы. А в лагере ночевать с одним глазом открытым.

— Именно, — подтвердил я. — Но это лишь одна сторона. Другая — наши доморощенные «союзники». Казаки. Они трусливее и хитрее. Они не станут нападать в лоб. Их оружие — донос. Они могут шепнуть «самому», что я — шпион Шуйского. Или что я снюхался с поляками против него. Или, что самое опасное… — я понизил голос, — …что я и есть тот самый Ворон, призрак прошлого, несущий гибель самозванцам.