Ворон Лжедмитрия Iii

Глава 4: Игра в зеркала с коронованной особой

Утро пришло не со светом, а с трещиной.

Я проснулся не от звука, а от ощущения — тонкого, ледяного щелчка где-то в висках, будто в стеклянной стене моего сознания проступила паутинка. Я лежал неподвижно, глядя в темноту потолка, и слушал. Сердце билось нечасто, но как-то уж слишком гулко, отдаваясь в ушах глухими ударами. Пальцы, сжатые в кулаки, плохо разжимались, словно сухожилия одеревенели за ночь. А в горле стоял ком — не эмоциональный, а самый что ни на есть физический, как будто я неделю не пил воды.

Это был не голод. Не болезнь. Это был перегрев.

Простой и понятный системный сбой. Процессор, который слишком долго работал на запредельных частотах в условиях плохого охлаждения и на чужой операционной системы. Тело царевича Дмитрия, напичканное моими нейронными сетями и стрессом семнадцатого века, подавало первые признаки отказа.

«Славно», — подумал я с плоской, безрадостной иронией. — «Убьют не саблей, не ядом. Сгорю на рабочем месте. Инфаркт в столь юном возрасте! Будет что вспомнить».

Я заставил себя сесть. Мир на секунду поплыл. Я уперся ладонями в край кровати, чувствуя, как холодный пот выступает на спине под рубахой. Так продолжаться не могло. Я был подобен лучшему своему луку — тугому, отлично сбалансированному, но, если тетиву постоянно держать в натяге, дерево треснет.

М-да, перспектива прямо «отличная»!

Нет, нужна была передышка. Но не здесь. Не в Кремле, где каждая щель в стене — ухо, а каждая тень — возможный глаз. Здесь я должен был быть Вороном. Всегда. Даже во сне.

И тут в памяти, как спасательный круг, всплыло то самое мое имение. Клочок земли в двух днях езды от Москвы, купленный через третьи руки еще во времена второго Лжедмитрия. Небольшая усадьба на берегу тихой реки, с мельницей, лесом и — что главное — с глухим, преданным (пока что) старостой. Место, обозначенное на моей карте не как стратегический объект, а как зелёный кружок с надписью «тихо». Запасной аэродром. Бомбоубежище.

Идея созрела мгновенно, с холодной ясностью лучшего решения за последние недели.

Когда Андрюша, хмурый и деловитый, вошел с утренним отчетом от Щелка (новых заговоров не выявлено, но и хороших новостей тоже), я был уже на ногах. Стоял у окна, глядя, как первые лучи бьют в позолоту церковных глав, и чувствовал, как эта трещина внутри потихоньку затягивается самонадеянным планом.

— Брось это, — сказал я, не оборачиваясь.

Андрюша замер, бумага в его руке зашуршала.

— Барин?

— Брось донесение. Ничего срочного там нет. А если и есть, то Щелк справится. — Я повернулся к нему. На моем лице, наверное, была та самая усталость, потому что его собственный хмурый взгляд сразу стал пристальнее, обеспокоеннее. — Собирай самое необходимое. На две недели. Мы уезжаем.

«Куда?» — не спросил он вслух. Просто поднял бровь, вопросительное тире на своем грубом лице.

— В нашу мызу. — Я подошел к столу, начал механически собирать самые важные бумаги в походный ларец. — Там и коровы, если помнишь, есть, и река рыбная. И стен каменных — не видно, не слышно.

Андрюша переваривал информацию. Его практичный ум сразу начал раскладывать всё по полочкам: маршрут, припасы, безопасность.

— Отдыхать? — произнес он наконец, и в его голосе прозвучало не осуждение, а легкое недоумение. Для него отдых — это выспаться и снова взяться за дело. Уезжать за сто верст — странно.

— Отдыхать телу, — поправил я, щелкая замком на ларце. — А голове — работать без помех. Здесь, Андрюша, — я мотнул головой, обозначая стены, — даже стены слушают. Щелк у нас молодец, доносы ловит как мух. Но от этого в воздухе не продохнуть. Постоянный гул чужих мыслей, чужих страхов. Я… я начинаю их слышать даже когда они молчат.

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— Мне нужно место, где можно сесть, закрыть глаза и не думать о том, что за дверью стоит стражник, который уже продал себя Голицыну. Где можно говорить с тобой вслух, не понижая голоса. Где можно просто… молчать. А то я чувствую, скоро лопну. Как пересушенная тетива.

Метафора он понял сразу. Его взгляд смягчился, в нем появилось то самое, редко проявляемое понимание. Он видел, как я работаю. Видел ночи за картами, напряженные плечи после аудиенций, тот странный, отрешенный взгляд, когда я «слушал» эхо от Грая. Он был моей силой, моей тенью, но даже ему было видно — фундамент дает трещину.

— Старосту проверить — дело нужное, — кивнул он, уже переходя в режим согласия и действия. — Да и правда. Надо глянуть, не растащили ли добро в отсутствие хозяина. Две недели…, а дела здесь?

— Дела подождут, — отрезал я. — Или их сделает Щелк. Шуйский без моих подсказок на неделю не пойдет на поляков войной. Поляки без моего провидения на пару дней не станут быстрее осаждать Смоленск. — В голосе прозвучала горечь. — Мир не рухнет, если Ворон ненадолго улетит смотреть, целы ли его запасы зерна и не протекает ли крыша. А если и рухнет… значит, система была хлипкой, и нам здесь делать нечего.

Андрюша хмыкнул, но уже собирался.

— Ладно. Собираю. Лошадей каких брать? Неброских, но крепких. Да и путь проселочными дорогами проложу, подальше ото всех. К вечеру будем готовы.

Он вышел, и в светлице снова стало тихо, но теперь эта тишина была наполнена предвкушением. Не бегства. Тактического отступления. Перегруппировки сил.

Я подошел к узкому окну, распахнул ставень. Утренний воздух был свеж, пах дымом и хлебом. Я глубоко вдохнул, впервые за долгое время чувствуя не тяжесть, а легкий, почти забытый импульс. Импульс к простому движению. К дороге. К лесу за окном. К тишине, в которой можно будет, наконец, услышать собственные мысли, а не бесконечный шепот чужих интриг.

Да, телу нужен был покой. Но и разуму — тоже. Чтобы стереть эту трещину в висках. Чтобы снова почувствовать, где кончается шепот Кремля и начинается мой собственный, спокойный и безжалостный голос.

Мы уедем. Ненадолго. Всего на две недели. Чтобы проверить имение, отдышаться и… возможно, в тишине лесной глуши найти ответ на вопрос, который всё громче звучал в моей голове: кем я становлюсь — хозяином этой игры или её главной, измученной фигурой?