Ворон Лжедмитрия Iii

Глава 5: Псковская ересь

Дорога была лучшим лекарством.

Не потому что легкой, нет. Каждая кочка на проселке отдавалась в позвоночнике, каждый встречный ветер, пахнущий дымом, пылью и прелой листвой, бил в лицо, напоминая о реальности за пределами каменных стен. Но в этой тряске, в этом физическом усилии держаться в седле, было странное очищение. Мысли, зажатые в тесном черепе кремлевской светлицы, здесь, на просторе, получали пространство. Они не улетали, нет. Они выстраивались в иные, более четкие ряды.

Мы с Андрюшей ехали без спешки, на добрых, но неброских конях — сером в яблоках для меня и мощном гнедом тяжеловозе для него. Грай то сидел у меня на седле, цепко впиваясь когтями в кожаную луку, то срывался в небо, описывая широкие круги, его черные перья сливались с низкими, тяжелыми тучами. Он был нашим дозором с воздуха, и по его поведению — спокоен, не встревожен — я понимал, что за нами хвоста нет.

Первые сутки мы молчали, наслаждаясь (если это слово тут уместно) просто движением. Андрюша изредка покряхтывал, давая оценку состоянию дороги или погоде. Я же просто дышал. Вдыхал воздух, в котором не пахло ни ладаном, ни страхом, ни застоявшейся ложью. Пахло землей, дымом далеких деревень и свободой. Относительной.

На вторые сутки мы начали встречать людей. Сперва редких — монаха-странника с пустыми, выцветшими глазами, бредущего куда-то в никуда; обоз с солью, медленно ползущий под скрип несмазанных колес. Потом чаще. Мужиков с топорами за спиной, возвращавшихся с лесного промысла; баб с корзинами, торгующих на перекрестке луком и грубыми холстами; лихого ямщика, пролетевшего мимо нас с гиканьем и звоном поддужных колокольчиков.

И я начал слушать.

Не расспрашивать — это привлекло бы внимание. Просто слушать обрывки разговоров, доносившиеся на ветру, крики торговок, ворчание мужиков у придорожной кабацкой избушки. Это был иной срез реальности, не боярский, не приказной. Народный. Тот самый, что кормил всех нас и в чьей темной, невежественной массе зрели самые страшные бури.

Сперва говорили о своем. О цене на рожь (выросла вдвое), о новом поборе на «ратных людей» (забрали последнюю курицу), о том, что староста в такой-то деревне — сущий ворюга. Обычный, вековой фон страданий. Потом, ближе к вечеру второго дня, когда мы остановились у широкой, многоводной реки перекусить и дать коням передохнуть, к нашему костру подошел странный попутчик.

Не нищий. Не купец. Человек в поношенной, но крепкой одежде горожанина, с лицом, испещренным не морщинами, а какой-то странной, лихорадочной озабоченностью. Он попросил об угли разжечь свой трут, кивнул на наши скромные, но добротные вещи (воин и молодой барин — обычная картина), и, видимо, разговориться ему было невмоготу.

— Из Пскова, что ль, держите путь? — спросил он, раздувая угли.

— Мимо, — уклончиво бросил Андрюша, нарезая хлеб.

— А жаль, — странный человек покачал головой, и глаза его загорелись. — Там нынче дела творятся… дела. Царь новый объявился.

У меня внутри что-то насторожилось. Спокойно, без изменения позы, я протянул флягу с водой.

— Опять? Да уж сколько их было, царей-то.

— Этот — не таков! — наш собеседник жадно глотнул, вытер рот рукавом. Голос его понизился, стал конспиративным, но от этого только горел жарче. — Не поляк, не ворюга тушинский. Свой. Из народа. Царь Дмитрий Иванович! Третий уж, сказывают.

Лжедмитрий III. «Сидорка». Историческая справка в мозгу щелкнула, как выдвижной ящик. Да, был такой. Действительно, не марионетка поляков. Дьячок или посадский, объявивший себя царем в Пскове. В истории — мелкая, почти комическая фигура. Но здесь и сейчас, в глазах этого горожанина, не было ничего комического.

— И чем же он царь? — спросил я нейтрально, отламывая кусок хлеба. — Опять поляки за спиной?

— Какие поляки! — отмахнулся человек с презрением. — Он от народа. За правду стоит. Говорит, все цари до него — антихристы были, Шуйский — уж подавно. А он, Дмитрий, — истинный, благочестивый, от гнева Божьего землю русскую спасет. И чудеса творит!

— Какие чудеса? — вступил Андрюша, и в его голосе прозвучала грубая насмешка.

— Колокола сами за него голосят! — воскликнул горожанин, не замечая тона. — Икона мироточивая в его присутствии явилась! А главное — казнить никого не велит. Милует. Разбойников, воров — всех под свою защиту берет, коли те крест ему целуют. Народ к нему… народ тянется. Голодный, обиженный. У него, слышь, и хлебушка всем хватает.

Я слушал, и картина вырисовывалась четко, пугающе ясно. Это был не самозванец старого типа. Это был пророк. Народный вождь, фанатик, ведущий за собой не жаждой наживы, а жаждой справедливости и чуда. Он не играл в царя. Он верил в это. И заставлял верить других. Его сила была не в саблях наемников, а в слепой вере отчаявшихся. Это была не политическая угроза. Это была угроза религиозной ереси, вспыхнувшей на почве народного бедствия.

— И много за него уже? — спросил я тихо.

— В Пскове весь город за него! — с гордостью ответил горожанин. — А теперь и по весям слух идет. Кто Шуйского боялся, кто поляков…, а этот — свой. Говорят, даже казаки с Дона к нему потянулись. Истинного царя ищут.

Он поговорил еще немного, потом, поблагодарив за угли и воду, пошел своей дорогой, унося с собой заразу слепой веры. Мы молча смотрели ему вслед. Костер потрескивал.

— Ну, вот тебе и развлечение, — хрипло сказал Андрюша, кидая в огонь щепку. — Третий. И самый, видать, придурковатый.

— Не придурковатый, — возразил я, глядя на языки пламени. — Опасный. Первых двух можно было убить, и их дело рассыпалось. Они держались на иноземных штыках и алчности своих прихлебателей. А этот… он держится на вере. Убить его — значит сделать мучеником. Святым. Его идея станет только сильнее.

Я представил себе Псков. Не город, а котел, где кипят отчаяние, мистический экстаз и жажда мести всем «антихристам» в Москве и в боярских усадьбах. Этот «Сидорка» был искрой в пороховом погребе. И если он успеет объединить вокруг себя не только голытьбу, но и часть казачества, часть низшего духовенства…