Ворон Лжедмитрия Iii

Глава 9: Маска из кожи и тени

Дорога на запад — это не путь. Это медленное погружение в другую воду. Сперва меняется земля: мягкий, тёмный московский чернозем сменяется жёсткой, каменистой, которая звенит под копытами, как кость. Потом — лес. Наши могучие, сумрачные дубравы и сосновые боры редеют, превращаясь в какие-то слишком аккуратные, почти садовые рощицы, а потом и вовсе уступают место холмистым полям, перечерченным, как тетрадь в клетку, межами и изгородями. Чужой порядок. Он резал глаз своей неестественной геометрией после наших бескрайних, вольных просторов.

Но самое главное — менялось небо. Оно будто опускалось ниже, становилось плотнее, тяжелее от запахов не навоза и дыма, а какой-то сладковатой гари, чужой речи, доносившейся из редких деревень, и постоянного, неуловимого чувства, что на тебя смотрят. Мы уже были за той незримой чертой, где кончалась Русь и начиналась Речь Посполитая. Здесь я был не Вороном. Здесь я был никем. А вскоре должен был стать кем-то другим.

Я ехал молча, вслушиваясь в ритм копыт и в тихую, неумолчную работу своего сознания. Оно, как секретарь, перебирало файлы новой личности.

Имя: Станислав Вышковский. Прозвище — «Молчун» или «Краковский ворон». Второе — ирония судьбы, от которой внутри всё сжималось в ледяной комок.
Происхождение: мелкий шляхтич с восточных окраин (куда ж без этого), человек тёмный, с подмоченной репутацией (служба у одного из мятежных магнатов), но обладающий специфическими талантами. Талантами к тихим делам, к добыванию информации, к убеждению… и к устранению проблем. Человек без громкой славы, но с нужными связями в канцелярии Льва Сапеги. Связями, которые теперь, по легенде, решили дать ему шанс реабилитироваться деликатным поручением.

Я повторял про себя не просто факты. Я вживлял их под кожу.

Мой отец погиб под Бучином. Мой герб — полумесяц и звезда. Моя родовая примета — шрам от сабли под левым глазом (аккуратная, уже зажившая царапина, сделанная рукой Ефима три дня назад). Я не люблю разговоры о войне. Я предпочитаю крепкую водку плохому вину. Я говорю по-польски с лёгким, почти неуловимым русинским акцентом — не ошибка, а черта, подтверждающая легенду.

Это была не первая моя маска.

В неоновой Москве я был кем угодно — скучающим олигархом, голодным трейдером, нейтральным арбитром в разборках банд, гениальным аналитиком для одних и призраком для других. Надевать личину было профессиональным навыком. Но тогда это было игрой. Ролевой игрой с высокими ставками. Теперь… теперь это было спасением. И оружием. Маска должна была прирасти к лицу так, чтобы даже я забыл, где заканчивается грим и начинается плоть.

— Ты аж губами шевелишь, батенька, — раздался рядом хриплый голос, выдернув меня из глубины самовнушения. — Уж не молитву ли новую заучиваешь? Польскую?

Андрюша ехал чуть сзади, его мощный гнедой мерин ступал тяжело и уверенно. Его лицо под капюшоном дорожного плаща было хмурым, как это небо.

— Привыкаю, — коротко ответил я, уже ловя себя на том, что ответил по-русски, и тут же мысленно перевёл фразу на польский, оценивая её звучание. — К имени. К истории. К… мелким деталям.

— Детали, — фыркнул Андрюша, но фырканье его было осторожным, приглушённым. Он ворчал не для того, чтобы спорить, а чтобы выпустить пар, как осторожно стравливают давление из котла. — Детали… А деталь-то главная — мы тут одни, как персты на отрубленной руке. И если эта твоя… выдумка даст трещину, зашивать нас будут не иглой, а пиками.

— Она не даст трещину, — сказал я, и в голосе моём зазвучали первые, пробные нотки Станислава: чуть более плоские интонации, чуть более жёсткие согласные. — Потому что это не выдумка, Анджей. Это факт. Отныне. Для всех, включая нас самих. Забудь, как тебя звали. Забудь, откуда мы. Ты — Анджей, мой слуга. Молчаливый, верный, немного туповатый. Родился где-то под Львовом. Больше ничего не знаешь и знать не хочешь.

Андрюша поморщился, будто от зубной боли. Ему, человеку, чья верность была прямой, как удар тараном, приходилось сгибать себя в крутой польский крендель.
— Тупо-оватый, — пробурчал он, явно коверкая слово. — Ладно. Будь по-твоему, пане Станислав. Только… — он понизил голос до шепота, который едва перекрывал стук копыт, — …только смотри не заиграйся. А то назад дорогу забыть можно.

В его словах не было непочтения. Был страх. Не за свою шкуру. За меня. Он видел, как я ухожу в эту роль, как мои глаза теряют привычную холодную ясность Ворона и начинают светиться расчётливым, чужим огнём шляхтича-интригана. Он боялся, что я не смогу вернуться.

Я не стал его успокаивать. Он был прав. Дорогу назад можно было забыть. Каждая миля, каждый час, прожитый как Станислав, стирали Диму, стирали Ворона. Это был осознанный риск. Чтобы обмануть бдительных стражей, нужно было сначала обмануть себя. Полностью.

Мы свернули с большака на проселочную дорогу, ведущую через поросший вереском пустошь. Вдали показались первые каменные строения — не деревянные русские избы, а аккуратные, оштукатуренные домики с черепичными крышами. Чужая архитектура. Чужая жизнь. Мое сердце, вопреки всей железной выучке, ёкнуло. Тоска по дому? Какому дому? По светлице в Кремле? По кабинету с неоновым светом? Нет. По своей земле. По тому чувству, пусть и призрачному, что ты — на своём месте.

Я загнал тоску в самый дальний угол сознания и запер её там. Её место заняла сосредоточенность. Впереди, за очередным холмом, должен был показаться монастырь. Наш конечный пункт. Ловушка и цель.

— Анджей, — сказал я, уже чистым, безупречным польским, без тени колебания. — Проверь ещё раз печати на документах. И приведи себя в порядок. Ты выглядишь как разбойник с большой дороги, а не как слуга уважаемого человека.

Андрюша… нет, Анджей взглянул на меня. В его глазах на мгновение мелькнуло что-то дикое, почти яростное. Но затем он кивнул, привычное послушание взяло верх над личностью.

— Слушаюсь, пане.