Ворон. Последний дозор

Глава 1. Пепел и молитва

Петербург встретил его осенним дождем, который не шел, а висел в воздухе гнилой пеленой. "Ауди" буксовала в грязи перед полуразрушенным зданием бывшего Психоневрологического института. Алексей Воронов вышел, даже не поправив пиджак – мокрый от дождя, пропитанный запахом дешевого табака и чего-то металлического, что всегда оставалось на коже после таких мест.

Его правый глаз – тот самый, с кровавой радужкой – дернулся от резкой боли, будто кто-то вонзил под веко раскаленную иглу. "Ожог сетчатки, блять, как же", – мелькнула мысль. Врачи в госпитале ГРУ три года назад так и не смогли объяснить, почему после той операции в Сирии его глаз стал видеть то, чего не видят другие.

— Ну чё, Шерлок, опять твой "нюх"? – Тарасов, участковый с лицом боксера-алкаша, чиркнул зажигалкой, прикрывая сигарету от дождя. – Там просто бомж сгорел. Хватит панику наводить.

Ворон даже не посмотрел на него.

— Бомжи не молятся. И не горят изнутри.

Здание стояло, как гнилой зуб – почерневшие стены, выбитые окна, сквозь которые лилась мгла. Ветер шевелил обрывки полиэтилена на раздолбанной крыше, и на секунду показалось, будто кто-то машет оттуда рукой.

Внутри пахло плесенью, мочой и чем-то сладковато-приторным – как в морге, когда трупы начинают оттаивать. Пол был усыпан шприцами, но ни одного свежего следа. Странно. Такие места обычно кишат наркотой.

— Смотри-ка, – Тарасов ткнул фонариком в стену.

Кто-то выцарапал в штукатурке цифры – сотни, тысячи, ровными столбиками. Как будто кто-то методично считал дни.

— Психушка, чего удивляться, – буркнул участковый, но Ворон уже шел дальше, к лестнице в подвал.

Ступени скрипели так, словно под ними что-то шевелилось. Воздух становился гуще, холоднее. Дыхание превращалось в пар.

— Бля, – внезапно прошипел Тарасов.

Тело сидело в углу, скрючившись в неестественной молитвенной позе. Мужчина, лет сорока, руки сложены, как у святого на иконе. Но кожа... Кожа была черной, будто обугленной, но не сморщенной от огня – гладкой, как фарфор. Лицо без глаз – только две аккуратные впадины, будто их аккуратно вынули.

— Что за херня тут твори… – Тарасов не договорил.

Ворон присел на корточки, не касаясь трупа. Его красный глаз поймал то, чего не видел обычный: легкие завихрения в воздухе, будто невидимые пальцы ворошили пепел.

— Гляди, – он ткнул в грудь мертвеца.

Ожог. Четкий отпечаток ладони.

— Кто это его так..? – Тарасов нервно закурил новую сигарету.

Ворон не ответил. Его взгляд упал на пол – тонкий слой пепла лежал идеальным кругом вокруг тела. Как будто кто-то очертил границу.

И тут тени на стенах дернулись.

Не просто от дрожи фонаря – они сжались, будто вдохнули. Ворон почувствовал, как по спине побежали мурашки. Его красный глаз зафиксировал движение: отражение трупа в луже воды повернуло голову.

— ...найди меня...

Шёпот был таким тихим, что Ворон не понял – услышал он его на самом деле или это просто звон в ушах.

— Ворон! Ты охуел?! – Тарасов схватил его за плечо. – Ты его трогал?!

А в углу подвала, куда не доставал свет фонарей, тьма шевельнулась.

Дождь барабанил по крыше "Ауди" глухими, неровными ударами, словно кто-то сыпал на жесть кости мелких животных. Ворон сидел за рулем, сжимая в пальцах картонный стакан с кофе — жидкость черная, густая, как та лужа в подвале. На поверхности плавало пятнышко масла, отражающее тусклый свет уличного фонаря. Он сделал глоток. Горько. Как всегда.

— Ну и бред,— Тарасов швырнул синюю папку с фотографиями на заднее сиденье. Пластиковый уголок ударился о стекло, оставив жирный отпечаток пальцев. — Ни одной зацепки. Ни ДНК, ни следов, даже камер поблизости нет. Только вот это.

Он достал из кармана прозрачный пакетик с обугленным клочком бумаги. Ворон протянул руку. Бумага рассыпалась под пальцами, оставляя на подушечках черную пыль.

Тарасов что-то продолжил говтрить, но его уже никто не слушал. Ворон молча достал сигарету. Его красный глаз — тот самый, с разорванной капиллярной сеткой, будто кто-то выжег кислотой паутину в глазном яблоке — дернулся. В уголке зрения мелькнуло пятно, похожее на отражение в луже, но когда он повернул голову, там ничего не было.

— Ты вообще меня слушаешь?

— Нет.

Тарасов хмыкнул, доставая свою пачку "Беломора". Сигарета дрожала в его пальцах — не от холода, а от того, что он видел в подвале. От того, что не мог объяснить.

— Ладно, Шерлок. Тогда объясни, какого хуя этот труп сидел в позе лотоса, если рентген показал — у него тазобедренные суставы были сожжены дотла? Как он, сидел без суставов?

Ворон выпустил дым через ноздри, наблюдая, как серые клубы смешиваются с влажным воздухом. Запотевшее лобовое стекло морга отражало их двоих — искаженные, будто под водой. Там, за этими стенами, под белой простыней лежало то, что осталось от человека. Если это вообще можно было назвать человеком.

— Он не сидел. Его посадили.

— Кто, блядь?!

— То, что его убило.

Тарасов замер с сигаретой на полпути ко рту. Пепел упал на грязный коврик, где уже лежали три окурка и бирка с трупа.

— Ты серьезно? Ты сейчас серьезно?

Ворон не ответил, лишь бросил брезгливый взгляд на коврик под ногами собеседника. Его пальцы сами нашли шрам под ребрами — неровный, как след от рифленого ножа. Тот самый, который он получил в Сирии. Там, в песках, где земля пахла жженым мясом и чем-то сладковатым, что не имело названия. Где все и началось.