Вороньи кости

Вороньи кости

В ту ночь в Черноборье даже костры горели неохотно, словно пламя боялось выдать своё присутствие лесу. Старики говорили, что такая тишина бывает только перед большой бедой или великим чудом, но для охотника по имени Рейв грань между этими понятиями давно стерлась. В его крепко срубленной избе пахло горькой полынью и потом.

Повитуха баба Марта, чьи пальцы походили на узловатые ветки старой ивы, суетилась у постели роженицы. Она ждала крика — громкого, разрывающего ночную немоту, — который возвестил бы о рождении нового охотника или будущей хозяйки. Но когда сверток оказался в её руках, изба погрузилась в ледяное оцепенение.

— Господи помилуй… — выдохнула Марта, отшатнувшись так резко, что задела ушат с водой.

Рейв шагнул из тени угла. Он был мужчиной суровым, с лицом, иссеченным шрамами от встреч с медведями, но сейчас его рука, лежавшая на рукояти ножа, заметно дрогнула.

— Живой? — голос его прозвучал как хруст сухого дерева.

— Живая, — шепнула повитуха, медленно разворачивая тяжелое домотканое полотно. — Но взгляни на неё, Рейв… Взгляни, что вы в этот мир привели.

На руках у старухи лежало существо, которое казалось созданным не из плоти и крови, а из чистейшего зимнего инея. Девочка была ослепительно белой. Её кожа была настолько прозрачной, что сквозь неё угадывались тонкие, как паутинки, голубые жилки. Волосы, густые и мягкие, отливали серебром, которого не знали даже самые глубокие рудники. Но самым страшным были глаза. Когда малышка разомкнула веки, на отца уставились два немигающих озерца цвета бледного рассвета, в самой глубине которых дрожал пугающий розовый отблеск. Она не плакала. Она смотрела на Рейва с пугающим, недетским спокойствием, а затем издала странный звук — резкий, гортанный щелчок, от которого по спине охотника пробежал мороз.

— Альбинос… — прохрипел Рейв, хотя в их краях этого слова почти не знали. Здесь использовали другие слова: «отмеченная», «пустая», «проклятая».

Мать ребенка, едва дыша от усталости, потянулась к дочери. Её пальцы коснулись белой головки, и она горько усмехнулась.

— Она похожа на хлопья пепла, которые вылетают из трубы в морозную ночь. Такая же легкая и холодная.

— Как назовёшь? — Марта с опаской протянула ребенка отцу, словно боялась, что белизна девочки заразна. Рейв взял дочь на руки. Она весила меньше, чем новорожденный котенок. Казалось, в её костях совсем нет веса, одна лишь пустота.

— Эшли, — сказал он, и голос его окреп. — Эшли Рейвовна.

В этот момент за окном, на старой скорюченной ели, сидела огромная ворона. Она была черной, как сама пустота, но стоило Рейву произнести имя дочери, как птица сорвалась с ветки и пронзительно каркнула.

В свете луны, пробившемся сквозь тучи, всем троим в избе показалось, что из-под черного крыла птицы вылетело одно-единственное перо. Белое, как соль. Оно медленно опустилось на подоконник и замерло.

Марта перекрестилась, а Рейв крепче прижал к себе белую девочку. Он уже знал: Черноборье никогда не примет Эшли Рейвовну. Для мира черных лесов и грязных дорог она навсегда останется Белой Вороной. И вопрос лишь в том, успеет ли она научиться летать прежде, чем её попытаются сломать.

Белый снег, чёрная шерсть Зима в тот год вцепилась в Черноборье костлявыми пальцами ещё в ноябре. Весь мир вокруг стал ослепительно белым, под стать волосам маленькой Эшли.

Шестилетней девочке казалось, что она — часть этого огромного сугроба, и если она замрёт, то просто исчезнет в морозном мареве. В доме было натоплено. Мама возилась у печи, от которой шёл густой пар — варились щи. Отец, Рейв, ушёл на промысел ещё до того, как заиндевевшие окна начали бледнеть. Работа охотника зимой — это долгие часы в лесу, по колено в снегу.

— Эшли, доченька, — позвала мама, поправляя выбившийся локон. — Сходи на задний двор, курам зерна подсыпь. Да скотину проведай, не застыли ли.

Эшли послушно стянула с крючка свою куртку. Это было её личное убежище — тяжёлое, пахнущее дымом и овчиной пальто из грубой чёрной шерсти с огромным капюшоном.

Она сама была похожа в нём на маленькую ночную тень. Натянув капюшон так низко, что видны были только кончик носа и бледные губы, Эшли вышла на мороз. Снег хрустел под валенками, как сухая кость. На заднем дворе, за сараем, где стоял скот, было тихо. Коровы лениво вздыхали в стойлах, выпуская облака густого пара, а куры сгрудились в углу своего загона.

Эшли рассыпала зерно, но вдруг замерла. На обледенелой поленнице, прямо напротив неё, сидело нечто странное. Маленький комок перьев, такой же белый, как свежий сугроб. Это был воронёнок, но совсем не такой, каких она видела раньше. Он был абсолютно белым, словно его окунули в молоко.

— Привет, — прошептала Эшли, подходя ближе. Её голос в морозном воздухе звучал совсем тонко. — Ты тоже замёрз?

Воронёнок склонил голову набок, уставившись на неё чёрными бусинками глаз. Он не улетел. Вместо этого он открыл клюв и издал забавный, неокрепший звук:

— Кх-кар-р! — это было похоже на короткий, пищащий смешок.

— Ты такой же, как я, — Эшли протянула ладонь, на которой лежало несколько золотистых зёрнышек. — Белый среди зимы. На, ешь. Я не обижу.

Маленькая птица осторожно спрыгнула с полена и начала клевать прямо с её руки. Эшли чувствовала, как его клюв легонько покалывает ладошку, и ей стало тепло, несмотря на мороз.

Воронёнок выглядел здоровым и бойким, только перья на грудке смешно топорщились от ветра.

— Ты теперь мой, — решила Эшли. — Будешь жить со мной.

— Эй! — вдруг раздался голос с той стороны забора.

Эшли вздрогнула и натянула капюшон ещё ниже. За невысокой изгородью стоял мальчишка. Он был в старом тулупе и шапке-ушанке, из-под которой выбивались рыжеватые вихры. Он смотрел на неё с искренним любопытством.

— Ты чего, с птицей разговариваешь? — спросил он, подходя к забору. — Ого! Он белый! Я таких никогда не видел.

— Он мой друг, — твёрдо сказала Эшли.