Воровка

Смерть

Ночная Мирстра встречает меня сотнями запахов. Это мой город, я знаю его как свои пять пальцев — каждый изъян мостовой, каждую шаткую ступень, каждую щель, в которую можно проскользнуть мышью. Я выросла в этих переулках, училась бегать по крышам, и сейчас, когда иду по Южной улице, прижимаясь к стенам, чувствую себя частью этого города. Частью его темноты, грязи, вечной, неумирающей жизни.

Аромат гнилой капусты тянется из харчевни на углу — там старуха Грета варит свою знаменитую похлёбку из того, что не продала за день. Пахнет кислым, приторным, с нотками чеснока и дешёвого перца. Из переулка доносится запах мокрой шерсти — там спит пёс под крыльцом, старый, ленивый, уже не лает на воров, только провожает их мутными глазами. И ещё — запах дешёвого табака, которым торговец с Птичьего ряда перебивает затхлость старого шёлка. В Мирстре всё пахнет обманом.

Я двигаюсь бесшумно. Этому брат научил в первую очередь — ступать так, чтобы ни одна доска не скрипнула, ни один камень не сдвинулся. Ставлю ногу сначала на пятку, потом плавно переношу вес, чувствуя поверхность через подошву. Сапоги старые, но мягкие, с заговорёнными подошвами — Грег заплатил ведьме с Рыбного ряда, чтобы она нашептала на них тишину. Я не верю в ведьм, но сапоги работают.

Задание простое. До смешного простое. Грег сказал: «Разминка».

Вспоминаю его лицо, когда он говорил это. Он сидел в своём кресле — огромном, обтянутом чёрной кожей, с подлокотниками, исцарапанными когтями его ручных горностаев. Ему сорок два, но выглядит на пятьдесят — лицо в морщинах, пальцы искривлены старыми переломами, один глаз мутноват, но второй смотрит так, что кажется, видит тебя насквозь. Он потирал шрам на левом запястье — старую метку гильдии, которую давно мог бы свести дорогими мазями, но почему-то держал.

— Торговец с Южной улицы, — сказал он, откидываясь в кресле. — Тот, что торгует краденым шёлком под видом «товаров с востока», хранит в подвале сундук с серебром. Не охраняемый к тому же, потому что жадность пересилила страх.

Он усмехнулся, показывая жёлтые зубы. Я сидела, подогнув ноги на пыльном ковре, поигрывая с горностаем Пинчи. Его братец Панчи куда-то убежал, наверно снова тащит всё, что криво лежит, в свою заначку. Пинчи кидался на мои пальцы, будто они были его злейшим врагом, а Грег мягко посмеивался, глядя на это дурачество.

— Сходи, разомнись, девочка. Давно уже без дела сидишь.

— Сколько там? — спросила я без особого интереса. Кража горстки монет у глупого торгаша — такая же скучная затея, как уборка чердака, которую Грег постоянно заставлял меня делать.

— Семьдесят монет, может, восемьдесят. Неплохо для разминки.

Я кивнула и вышла, подхватив Пинчи под мягкое пузико.

Теперь же лезу в узкое окно подвала, желая только поскорее вернуться в гильдию и упасть на шкуры у камина с кружкой пива и плошкой горячего супа.

Окно заколочено досками, но я ослабила их ещё позавчера, когда Грег впервые назвал этот адрес. Всегда готовлю пути отхода прежде, чем беру добычу — научилась этому раньше, чем крепко держать ложку. Самонадеянный вор — мёртвый вор.

Проскальзываю в тёмный сырой подвал и замираю на секунду, давая глазам привыкнуть. Спустя мгновение мир обретает очертания — груды ящиков, бочки с чем-то кислым, и в углу, под грудой тряпья, проглядывает цель — тяжёлый сундук.

Замок на сундуке простой — три штифта, никакой хитрости. Достаю отмычки из внутреннего кармана куртки и приседаю перед сундуком. Пальцы помнят эту работу — я открывала сотни замков, и каждый раз это как танец. Отмычка скользит внутрь, чувствую штифты, поднимаю их один за другим. Щелчок, второй, третий. Сундук отворился с тихим скрипом.

Серебро тускло блестит в темноте. Я быстро сгребаю монеты горстями в тканевый мешок, подсчитывая на ходу. Восемьдесят, как и говорил брат. Добыча мелкая, но я чувствую приятное удовлетворение от удачной кражи. Когда-то и несколько медяков, вытащенных из карманов прохожих на рынке, казались невероятным богатством. А сейчас сумма, на которую можно шиковать несколько месяцев, — всего лишь разминка.

Завязываю мешок и перекидываю приятную тяжесть через плечо, а затем выскальзываю в переулок.

Подозрительно тихий.

Замираю, вжимаясь спиной в стену. Сердце колотится где-то в горле, но я заставляю себя дышать ровно. Рука скользит к ножу на поясе — с узким лезвием, удобным для того, чтобы войти между рёбер. Убивать всегда тяжело, но иногда свою жизнь спасти можно только так.

Нож выходит из ножен беззвучно. Я жду.

Тишина давит на уши. В этой части Мирстры никогда не бывает тихо — всегда кто-то орёт, ссорится, поёт пьяным голосом, плачет. Даже в самые глухие часы здесь слышен какой-то звук — шаги запоздалого гуляки, скрип телеги, лай собаки. А сейчас — ничего. Даже крысы в сточной канаве замерли. Только ровное чужое дыхание.

Мои ноздри раздуваются, втягивая воздух. Чувствую запах кожи и металла — не тот, что идёт от обычных прохожих, а тот, что остаётся от людей, которые носят оружие каждый день. Наёмники.

— Выходи, крыса.

Голос из темноты звучит спокойно, даже лениво. Как у человека, который уверен в своей силе и не спешит.

— Мы знаем, что ты там. Не глупи.

Я не двигаюсь, в голове уже прокручиваю варианты отступления. Наёмники — не пьяные стражники, от которых легко сбежать. Те, кто выбрал путь убийц, всегда будут на голову выше воров.