Воровка Его преосвященства

Глава 4

Когда слезы превратились в соленые кристаллики, а руки заледенели окончательно, я приняла решение. Мне нужна помощь. Хоть малейшая: информация, тепло, возможность вернуться домой или очнуться, если предположение верно. Последнее в идеале, конечно, но чем черт не шутит?

— Пойдемте, тряпки, вы уходите со мной, — выбрав из тканевой кучи более или менее приличную шерстяную накидку, я укуталась в нее по самое горло, а на голову намотала драный платок.

Выгляжу, как бомжиха, но уже не как беглянка с показа экстравагантной для местных моды. Жаль, обуви здесь не отыскалось, но это наверняка дело поправимое. Решено, возвращаюсь к забору и прошу подмоги, даже если придется убедить хозяйку дома помочь.

— Тэк-с, а где дыра?

Вместо щели в деревянных досках меня встретил наглухо прогнивший, но еще крепкий брус, даже не думающий пускать посторонних на участок. Пройдясь мимо забора туда и обратно, я рискнула высунуть нос на ту улицу, где меня ловили. Интересно, стражники постучались в калитку к моей спасительнице или решили не связываться?

— Проваливайте, голубчики, нечего вам тут шукать, — внезапно где-то сбоку от земли послышалось невнятное бормотание.

Я повернула голову и увидела, как на внушительном камне у дороги притулился забулдыга прожженного вида, обнимающий бутылку мутного самогона.

— Часто они тут шарахаются?

Мужичок поднял голову, обозрел пространство туманным взглядом и наткнулся на меня. Я привалилась к забору, делая вид, что прохожу мимо, а вовсе не наблюдаю за озирающимися стражниками.

— Дык эта… Храм-то близко, — неясно молвил алкоголик, прикладываясь к горлышку.

Отвратительно воняющие капли покатились по спутанной бороде. Вроде, стою далеко, а нос все равно воротит от запаха чужой немытости и этилового спирта.

— Они охраняют храм, да?

— Та не… Храмовникам служат, — повел плечами он. — Как поднимет священник свою кавалькаду, так эти хлопчики мигом в караул вдоль дорог встанут, чтоб не затоптали никого.

Не припомню, чтобы я задумывалась об альтернативных сюжетах взаимоотношений религии и государственности. Значит, призрачный шанс, что сейчас лежу в коме и смотрю мультики, испаряется на глазах. Мне внезапно поплохело, хотя куда уже сильнее.

— А ты чего босячка? Пальцы отпадут в такой странной обувке, будешь потом ковылять на обрубышах.

— Где же обувку взять, дяденька?

— Обувку тебе, — призадумался забулдыга, раскачиваясь на камне. — Ох, горе-горькое. Ну ты пойди к старой Севье, она тебе выделит калоши какие-никакие. Портянки намотаешь, веревкой обвяжешь, так ноги и сбережешь.

— Где эта добрая женщина обитает? — ого, первый намек на помощь.

— Дай сообразить… Так, мы на Костной сейчас топчемся, а к ней через три двора скоком, через старый колодец, через базар да лавку гробовщика…

Я приуныла. Найду, конечно, но обморожение пальцев ног отнюдь не за горами, а хотелось бы свои напедикюренные пальчики сберечь.

— Вот шо, красавица, — очнулся мужичок. — Выходи к зданию совета, вон его шпиль виден, и оттуда чеши налево мимо домов с зелеными ставнями, там их штук пять в ряд стоит — брадобреи и зубьи лекари обитают. Как до крайнего дойдешь, поворачивай снова налево и спроси у любого прохожего, где дом с рябой крышей, у нас его все знают. Приведет тебя молва туда, а ты не глупи, домишко тот обогни и найди вход в сарай деревянный. Вот там Севья свои обноски и сбывает за медную копейку.

— Боюсь, у меня нет медных копеек. Вообще никаких нет, — была вынуждена признать я.

— Охо-хо-хо, правду сказал, горе-горькое. Скради у кого-нибудь или предложи обмен на то, что имеешь.

— Украсть? — ничего себе предложеньице.

— Шо, и этого не сумеешь? Беда-бедовая с вами, девками, — махнул рукой он. — Тогда только обмен.

Если резво бежать, то еще немножко согреюсь и, возможно, сберегу ноги в целости. Воровать совершенно не хочется, придется юлить, выезжать на лести и задабривать незнакомую женщину. Не важно, что вряд ли она добрая, раз сбывает обноски в сарае, наверняка по характеру как рыночная торговка в худшие годы для страны. На ближайшие полчаса она для меня самая добрая, чудесная и милая тетечка, которая обязательно поделится парой ношеной обуви, и никак иначе.

Присев на корточки, я зачерпнула с тротуара комок земли и принялась разминать его в пальцах, отогревая стылую грязь.

— Ой, чучело, — мелко захихикал алкаш. — Кто ж щеки грязюкой мажет, а? Никак еще одна юродивая в городе завелась, будто вошь в бороде. Настоящая, видать. Те, что придуриваются ради корок хлеба, ноги не морозят и лицо не пачкают, здоровью свою берегут.

— Дяденька, в каком мы месте? — прямо спросила я, решив, что юродивой можно задавать странные вопросы.

— В Парнице. Город наш на реке много веков стоял, пока не обмелела кормилица. И дед мой, и отец тут кормились, а как ушла рыба, так обнищало семейство. Мать сгинула от хвори головной, батька в забой подался и там грудную лихорадку подхватил. А я с малых лет… В городе отребья мы, девка, в Парнице.

— Что за река?

— Рат, чай, слыхала? Караси такие водились, что самим величествам не грех в сметане подавать. А как отец нашего Преосвященства любил сам щук удить, у-у-у, за уши от снастей не оттащишь! Только по сану надолго нельзя от дел отдаляться. Сказывают, оттого и обмельчал Рат, что священник рыбу там удить перестал.

— Почему у стражников только копья? Где остальное?

— Давненько уж остального нету, — словоохотливый мужик озадачено почесал затылок. — Казна города пустеет, кольчуги на переплав пошли, нашивки ленятся пришивать, все одно их на черных тулупах не видно. Только оружие оставили при себе.

— Спасибо, — поднявшись, я пару раз присела, разминая затекшие ноги. — Я побегу.

— Ты вот что, девка, либо из города тикай, коли хочешь жрать что послаще хлеба, либо ищи, к кому прибиться: к мужику какому или к дому побогаче из тех, что еще остались. Ежели не усвистишь, так возвертайся сюда, побалакаем за милую душу. Я здесь всегда обитаю, а коли нет меня — спроси Клинта, тебе подскажут, где найти.