Восемь дорог Желтого источника

Глава 1.25. Господин Бин

Злость и обида клокотали, разливались по венам жидким пламенем, разъедали нутро, вгрызались в кости, черным маревом затмевали разум. Ему стоило огромных усилий сдерживать их. Но как же нестерпимо хотелось кричать от несправедливости, от незаслуженной обиды, от ненависти к тому, кто стоял перед ним, а больше всего – от собственной глупости.

Как мог он быть таким легковерным? Как мог возомнить, что Великий Цзя Циньху и вправду признал его равным себе, прельстился его доблестью и удалью в сражениях? Не оттого ли, что слишком сильна была в нем жажда славы, слишком долго утолял он ее, лишь издали глядя на чужие успехи, и когда, наконец, Небеса улыбнулись ему, совсем помешался от счастья, взлетел высоко в мечтах своих, раскрылся... забыл об осторожности и о том, что полная луна рано или поздно становится ущербной.

И вот теперь тот, кто поманил его, кто сулил признание и почет, безжалостно втаптывает его в грязь.

За что? Разве заслужил он хоть чем-то подобное? Разве могла быть у императора опора более надежная? Разве не он рисковал за своего государя жизнью? Своей и сотнями, тысячами других, вверенных ему? Он принимал за правду и похвалу, и ласковые улыбки, и посулы и сладкие речи, – все, чем потчевал его правитель.

Лишь одним он прогневил Великого Тигра – оказался достаточно проницателен: понял, что им пользуются, словно дорогой, но набившей оскомину потаскухой, и вот-вот отдадут на потеху толпе. Понял – и не смирился с подобной участью.

И даже тогда – воистину, глупости нет предела! – он все же надеялся... Что все наладится, что его простят. Что император оценит наконец его смелость и самоотверженность. Должно быть, горные духи отняли его разум.

Сейчас, смотря в нечеловеческие глаза князя демонов, в которых ясно читалась насмешка и то удовлетворение, с которым голодный зверь насыщает свою утробу, Лу Цунь ясно понимал: с ним мирились, его терпели, пока он приносил пользу. И только. Злость заставила его скрежетать зубами, и до боли стискивать в руке древко глефы.

Прежний повелитель пил его унижение, жмурясь от удовольствия, будто пробовал изумрудное вино на персиковом пиру. «Ты ничтожество, – говорил его взгляд, – никто... Твое место – у ног моих. Исполнять мою волю – и сдохнуть, когда придет время».

Генерал изнывал от стыда и уязвленной гордости, и злоба его распалялась еще больше, будто он тушил огонь дровами. Ярость застила глаза и скручивала в узел мышцы. Его трясло... И все казалось, что он бежит по скользкому и шаткому мосту подобно тем несчастным, которых они видели по пути сюда. Бежит – и вот-вот сорвется вниз.

Он смог бы сохранить хоть внешние признаки спокойствия, находись они здесь с Жестокосердным вдвоем, но присутствие проклятого Дракона напрочь лишило его такой возможности. Изменник, враг, счастливый соперник, которому досталось то, то принадлежало Лу Цуню по праву – поводов ненавидеть его было предостаточно. Когда-нибудь, со временем, он, пожалуй, смог бы забыть все это по отдельности. Но только не то, что тот стал свидетелем его позора. Этого Малый Тигр Поднебесной не спустил бы никому и никогда.

Тем более что тот, кто звался теперь Сунди-ваном, явно отдавал предпочтение Ян Байлуну, относился к тому, как к менее опытному, но все же опасному, равному себе по положению, противнику. И всячески подчеркивал это перед генералом.

Каждое движение, каждый взгляд, каждое слово, сама Тьма и воздух, который он вдыхал сквозь стиснутые зубы, свидетельствовали об этом. И злость обрела свое слово и форму.

«Ненавижу... Все они одинаковы, все не лучше торговцев: готовы предать себя и всех за мнимую выгоду. В них нет ни благородства, ни чести, ни добродетели. Чтобы я еще раз связался с кем-то из этих заносчивых павлинов? Чтобы служил таким и ждал от них милости? Никогда!– его передернуло, в ушах зазвенело от ярости. И этот звон вдруг сложился в четкую и ясную мелодию боя. В голове на миг прояснилось, даже сердце застучало ровнее. – Только битва, только честный поединок, только сражение имеют смысл. Только там я – бог, а все они способны лишь лизать мои пятки. Да, только бой, только холодная бодрящая ярость, только сила, очищающая, искореняющая то, что отжило свое и должно кануть в прошлое, разрушающая сами основы...

Он не замечал того, что новые щупальца Тьмы, неторопливо ползущие к нему от плети Жестокосердного, уже окружили его, обвили нежнейшими шелковыми лентами. Не слышал их сладкого шепота: «Ты прав, ты прав, ты во всем прав, о, Грозный, о, Справедливый», не замечал, что пальцы его ласково поглаживают древко глефы, словно перебирают волосы любовницы: перед его глазами ярко, ясно вставали величественные зеленые опоры и крыши с пробегающими по ним ярко-фиолетовыми разрядами. Мощь грозы, ее очищающая сила – и пьянящая свежесть после. Разве не этого он искал? Впервые за все последние дни цель его была так ясна и понятна.

И когда – новая издевка судьбы – табличка, открывающая заветные врата, оказалась в лапах проклятого дракона, это стало для генерала новым ударом: ярость снова вспыхнула, ослепила, в ушах призывно застучали барабаны, ощущение скользкого, шаткого моста под ногами усилилось.

Но последней каплей стало не это.

«И почему я не удивлен?» – злой смех Сунди-вана впивался в слух жалящими осколками. Лу Цунь знал, чувствовал, что тот смеется не над Белым – чтобы демоны его на куски разорвали! – Драконом, а над ним самим: «Смотри, генерал, снова ему досталось то, что должно было принадлежать тебе.. Какое невезение... Но разве ты ожидал чего-то иного?».

Как бы не так!

Руки его сами перехватили древко, одним быстрым движением он оказался подле Ян Байлуна и нанес размашистый удар – снизу вверх – обратным концом древка точно по ладони, на которой лежала вожделенная табличка. Раздался глухой, хрусткий звук, отозвавшийся в душе ликованием, – золотой слиток подлетел высоко вверх, Дракон резко, свистяще выдохнул, но Лу Цунь не позволил ему сделать вдох: снова перехватил глефу и обрушил на него поднявшееся вверх лезвие.