Восход стоит мессы

Глава 20. Король и шут

— Ты зовешь меня дураком, голубчик?
— Остальные титулы ты раздал, а это природный.

Уильям Шекспир

После того как Генрих пообещал перейти в католичество, ему разрешили покидать свои покои и даже вернули шпагу. Правда, из дворца он пока выходить не мог, и по коридорам Лувра за ним везде следовали д'Атэн и Коссен, два верных Гизу цербера, особенно отличившихся в Варфоломеевскую ночь. Д'Атэн был тем самым капитаном, что командовал отрядом католиков, когда убивали Колиньи. Покои короля Наваррского охранял «почетный» караул, в который нарочно подбирались люди, особенно ненавидящие гугенотов. Кроме того, Генрих не сомневался, что в его комнатах есть специальные отдушины, через которые шпионы королевы-матери слушают все, о чем он говорит со своими слугами.

Несмотря на предоставленную возможность уехать, несколько дворян-гугенотов из ближнего окружения Генриха все же предпочли остаться со своим королем. Предполагалось, что они тоже должны перейти в католичество, однако по молчаливому соглашению, об этой их обязанности как будто позабыли. Среди них были Миоссен, юный Рони, Жан де Лаварден и, конечно, верный д'Арманьяк, который не мог покинуть своего государя в беде. Остался так же и барон де Леран, молодой дворянин, которого Марго спасла в ночь святого Варфоломея.

Генрих догадывался, что остался этот господин вовсе не ради него, а ради своей прекрасной избавительницы, которая выхаживала его, как преданная нянька. Трудно было не заметить, что их отношения быстро вышли за рамки приличий, однако Генрих и не пытался призвать супругу к порядку. Ему было все равно.

Стыд, страх и чувство вины прочно поселились в его душе после той страшной ночи, вытеснив все остальные чувства, в том числе и юношеское увлечение красавицей-невестой, захлестнувшее его по приезде в Париж. Все, что было связано с фамилиями Валуа и Медичи, не вызывало у него теперь ничего, кроме ненависти и отвращения. Он просто не мог простить ей того, что она была тем, кем была, дочерью своей матери.

Нет, Генрих ни в чем ее не винил. Он уже давно понял, что Маргарита действительно была невиновна перед ним. Более того, она сделала все, что могла, чтобы спасти самых близких ему людей. Лишь ей были обязаны жизнью д'Арманьяк и Миоссен, только благодаря ей, Генрих не оказался сейчас в полном одиночестве. После всего того, что она сделала для него, он просто не имел права ее не любить. А он не любил. Не любил и все тут. Просто с трудом переносил.

Люди склонны легче прощать преступления и пороки тем, кто им не нравится, поэтому даже к Карлу и к д'Анжу, настоящим виновникам своих бед, Генрих сейчас относился лучше, чем к Маргарите. Это было несправедливо, но он ничего не мог с собой поделать. Если бы он рассказал кому-то об этом удивительном феномене, то человек мудрый, такой как д'Арманьяк, возможно, объяснил бы Генриху, что душа его больна, и лишь время способно вернуть все на свои места. Генрих был со своей женой подчеркнуто любезен и обходителен, стараясь не показывать тот раздрай, который творился у него в сердце. Он радовался ее новому увлечению, поскольку, лишь благодаря де Лерану, она как будто не замечала того, что он перестал навещать ее по ночам.

Дополнительная сложность заключалась в том, что Генрих теперь весьма зависел от расположения Марго. Во всем Париже она осталась единственным человеком, обладающим сколько-нибудь заметным влиянием и готовым оказывать ему поддержку. Генрих надеялся, что, благодаря угрызениям совести, которые неверная жена обычно испытывает к обманутому мужу, он сможет по-прежнему рассчитывать на ее помощь, несмотря на его собственное невнимание к ней. Таким образом ее новый роман должен был сохранить если не привязанность между супругами, то, по крайней мере, – политический союз, в котором Генрих сейчас более чем нуждался.

***

Однажды утром в коридоре Лувра Генрих наткнулся на шевалье д’Англере. Того самого человека, что перерезал горло Ларошфуко, избавив славного генерала от еще более страшной участи.

Но Генриху и в голову не приходило заподозрить этого хлыща в великодушии: он знал, что д’Англере, как многие придворные католики, принимал участие в Варфоломеевской резне и был одним из тех, кого король Наваррский с полным основанием мог причислить к обширной армии своих врагов.

И все же Генрих не мог не запомнить его среди разряженной придворной толпы. Д’Англере был умен, дерзок и непредсказуем. Влияние скромного шевалье на брата короля объяснялось его умением развлекать принца своими злободневными остротами, объектом которых он нередко становился сам, совершенно не стесняясь быть смешным. Он исповедовал католическую веру, но было в нем что-то от самых отъявленных еретиков. Внутренняя свобода, быть может.

Не имея большого жизненного опыта, однако обладая врожденным чутьем на людей, молодой король Наваррский относился к шевалье с интересом и осторожностью. Генрих не задумывался, что человек этот, свободный от рамок чужого мнения, принадлежал к той же редкой породе людей, что и он сам.

Генрих вежливо кивнул шевалье, не ожидая от этой встречи ничего хорошего, и собрался было двинуться дальше, но тот сорвал шляпу и с демонстративной церемонностью склонился в низком поклоне.

– Ах, сир! Какая честь для меня! Какое неожиданное счастье встретить сегодняшним светлым утречком самого короля Наваррского!

Генрих не ответил, неприязненно глядя на него и решая, с какой стороны его лучше обойти, однако это было не так-то просто.